(PDF) Сергей Иванович Руденко

Сергей Иванович Руденко (1885–1969) Ufa Federal Research Center of the RAS Institute for the History of Material Culture of the RAS Department for the State Protection of Cultural Heritage Sites of the Republic of Bashkortostan (Bashkultnasledie) Scientific and Production Center for the Protection and Use of Immovable Cultural Heritage Sites of the Republic of Bashkortostan Eurasian Museum of the Nomadic Civilizations R.G. Kuzeev Institute of Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS The Problems of Archaeology and Ethnic History of Eastern Europe, Siberia and North-Eastern Eurasia Proceedings of the International scientific conference dedicated to the 140th anniversary of Sergey I. Rudenko (1885–1969) and the centenary of his fundamental work “The Bashkirs. Attempt of an Ethnological Monograph” (1925) Ufa | 2025 Уфимский федеральный исследовательский центр РАН Институт истории материальной культуры РАН Управление по государственной охране объектов культурного наследия Республики Башкортостан (Башкультнаследие) Научно-производственный центр по охране и использованию недвижимых объектов культурного наследия Республики Башкортостан Евразийский музей кочевых цивилизаций Институт этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева УФИЦ РАН Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Материалы Международной научной конференции, посвященной 140-летию Сергея Ивановича Руденко (1885–1969) и 100-летию его фундаментального труда «Башкиры. Опыт этнологической монографии» (1925) Уфа | 2025 УДК 902/904 ББК 63.4 Утверждено к печати Ученым советом ИИМК РАН Approved for print by the Academic Council of the Institute for the History of Material Culture of the RAS Редакционная коллегия: Д.А. Гайнуллин (отв. ред.), М.Т. Кашуба (отв. ред.), Н.Н. Григорьев, Г.В. Булякова, И.И. Бахшиев, В.С. Бусова (отв. секретарь), Е.О. Стоянов (отв. секретарь), О.В. Сычева (отв. секретарь) Editorial Board: Danir A. Gainullin (editor-in-chief), Maya T. Kashuba (editor-in-chief), Nikolai N. Grigoriev, Gulsasak V. Buliakova, Ilshat I. Bakhshiev, Varvara S. Busova (secretary-in-chief), Evgeniy О. Stoyanov (secretary-in-chief), Olga V. Sycheva (secretary-in-chief) Рецензенты: д-р ист. наук, проф. РАН А.В. Поляков (ИИМК РАН), д-р ист. наук Н.Н. Серегин (АлтГУ), канд. ист. наук Вл.А. Семенов (ИИМК РАН) Reviewers: Andrey V. Polyakov, Dr. of Hist. Sci., Prof. of RAS (Institute for the History of Material Culture of the RAS); Nikolay N. Seregin, Dr. of Hist. Sci. (Altay State University); Vladimir A. Semenov, Cand. of Hist. Sci. (Institute for the History of Material Culture of the RAS) Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии: Материалы Международной научной конференции, посвященной 140-летию Сергея Ивановича Руденко (1885–1969) и 100-летию его фундаментального труда «Башкиры. Опыт этнологической монографии» (1925) / Отв. ред.: Д.А. Гайнуллин, М.Т. Кашуба. — Уфа: АНО «Евразийский музей кочевых цивилизаций», 2025. — 344 с. : ил. The Problems of Archaeology and Ethnic History of Eastern Europe, Siberia and North-Eastern Eurasia: Proceedings of the International scientific conference dedicated to the 140th anniversary of Sergey I. Rudenko (1885–1969) and the centenary of his fundamental work “The Bashkirs. Attempt of an Ethnological Monograph” (1925) / Ed. by Danir A. Gainullin and Maya T. Kashuba. — Ufa: Autonomous Noncommercial Organization “Eurasian Museum of the Nomadic Civilizations”, 2025. — 344 p.: ill. ISBN 978-5-6052467-5-6 Сборник материалов Международной научной конференции (Уфа, 13–15 ноября 2025 г.), посвященной 140-летию выдающегося археолога, этнографа и антрополога С.И. Руденко (1885–1969) и 100-летию выхода в свет его труда «Башкиры. Опыт этнологической монографии» (Т. 1–2. 1916–1925), включает публикации, тематика которых в полной мере отражает широкий спектр научных интересов и достижений ученого. Среди затрагиваемых авторами проблем — научное наследие С.И. Руденко и неизвестные страницы его биографии; археология и этноистория Евразии от бронзового века до Средневековья; древнее искусство Сибири и Восточной Европы; актуальные проблемы этнографии башкирского народа и других народов Волго-Уральского региона. Сборник предназначен для археологов, этнографов, искусствоведов, историков, студентов и всех интересующихся археологией и этнографией Волго-Уралья и Сибири. The collection of papers of the International conference (November 13–15, 2025, Ufa, Russia) is dedicated to the 140th anniversary of Sergey I. Rudenko (1885–1969), a prominent archaeologist, ethnologist and physical anthropologist, and the centenary of his major work “The Bahkirs. Attempt of an Ethnological Monograph” (Vol. 1–2. 1916–1925). It contains articles, the themes of which completely reflect the wide range of research interests and achievements of the scholar. Among the problems touched upon by the authors are Rudenko’s academic heritage and the unknown pages of his biography; archaeology and ethnohistory of Eurasia from the Bronze Age to the Middle Ages; ancient art of Siberia and the Eastern Europe; actual problems of ethnology of the Bashkir people and other peoples of the Volga-Ural region. The collection is addressed to archaeologists, ethnologists, historians, students as well as to everyone interested in archaeology and ethnology of the Volga-Ural region and Siberia. ISBN 978-5-6052467-5-6 DOI: 10.31600/978-5-6052467-5-6 © Уфимский федеральный исследовательский центр РАН, 2025 Ufa Federal Research Center of the RAS, 2025 © Институт истории материальной культуры РАН, 2025 Institute for the History of Material Culture of the RAS, 2025 © Управление по государственной охране объектов культурного наследия Республики Башкортостан (Башкультнаследие), 2025 Department for the State Protection of Cultural Heritage Sites of the Republic of Bashkortostan (Bashkultnasledie), 2025 © Научно-производственный центр по охране и использованию недвижимых объектов культурного наследия Республики Башкортостан, 2025 Scientific and Production Center for the Protection and Use of Immovable Cultural Heritage Sites of the Republic of Bashkortostan, 2025 © Евразийский музей кочевых цивилизаций, 2025 Eurasian Museum of the Nomadic Civilizations, 2025 © Институт этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева УФИЦ РАН, 2025 R.G. Kuzeev Institute of Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS, 2025 © Авторы статей (фамилии выделены в содержании), 2025 Authors of the papers (names are marked in the contents), 2025 5 Содержание Вступительное слово (Редколлегия). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 13 I. Наследие С.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Н.Н. Крадин. С.И. Руденко и цивилизационный процесс в обществах кочевников . . . . . . . . . . . . . 15 М.В. Медведева. Малоизвестные факты биографии Сергея Ивановича Руденко из документов военных лет в архивном собрании ИИМК РАН . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 20 М.В. Мандрик, П.С. Дрёмова. Личный фонд Сергея Ивановича Руденко (№ 93) в Научном архиве ИИМК РАН . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24 О.В. Григорьева. Документы Башкирской комплексной экспедиции АН СССР в собрании Научного архива ИИМК РАН . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 27 П.С. Дрёмова. Лаборатория археологической технологии при С.И. Руденко (1953–1967): история воссоздания подразделения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34 В.Б. Бородаев. Вера Михайловна Сунцова как хранитель исторической памяти о С.И. Руденко . . . . 38 О.Г. Филиппова, А.А. Тишкин, С.М. Киреев. Портретные изображения С.И. Руденко и сюжетные зарисовки с его участием в творчестве Н.М. и В.М. Сунцовых . . . . . . . . . . . . . . . 43 В.А. Иванов. Интерпретация археологического материала Южного Урала С.И. Руденко в контексте современного археологического знания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 46 Л.Ю. Китова. Научное наследие С.И. Руденко: алтайские исследования скифского времени . . . . 49 В.Г. Кокоулин. Исследования С.И. Руденко на Алтае и скифо-сибирская проблема . . . . . . . . . . . . . 52 В.Ю. Соболев. Б.А. Коишевский. Судьба, превозмогшая удачу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 56 А.В. Псянчин. Деятельность С.И. Руденко в Комиссии по изучению племенного состава населения России (СССР) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 60 А.Р. Махмудов. Принципы сбора этнографических данных в исследованиях С.И. Руденко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 63 Р.Р. Садиков. Музейная собирательская работа С.И. Руденко среди мордвы и марийцев . . . . . . . . 67 А.Т. Дукомбайев, К.С. Сапарова. Вклад С.И. Руденко в изучение казахских зимовок . . . . . . . . . . . 70 М.А. Куслий, А.А. Тишкин, Н.В. Воробьева, А.А. Юрлова, Е.С. Захаров, Я.А. Уткин, В.В. Бобров, Р.В. Белоусов, П.К. Дашковский, М.А. Демин, Т.-О. Идэрхангай, А.К. Каспаров, С.М. Киреев, Е.В. Ковычев, П.А. Косинцев, П.В. Мандрыка, С.С. Онищенко, А.В. Поляков, Ю.В. Ширин, П.И. Шульга, А.С. Графодатский. Митохондриальное генетическое разнообразие домашних лошадей археологических культур Алтая в сравнении с синхронными культурами сопредельных регионов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 73 А.М. Кульков, М.А. Кулькова, М.Т. Кашуба. Растительные остатки в керамике позднего бронзового — раннего железного веков Северного Причерноморья по данным компьютерной микротомографии (m-CT) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79 Н.Б. Щербаков, И.А. Шутелева, В.Ю. Луньков, Ю.В. Лунькова. Результаты анализов изделий из медных сплавов на памятниках срубной культуры Демско-Уршакского междуречья Южного Приуралья . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 83 М.Т. Кашуба, М.А. Кулькова. Керамика ранних кочевников Северного Причерноморья: археологические наблюдения и археометрические данные . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 88 В.С. Бусова, А.В. Фрибус, С.П. Грушин, В.О. Сайберт. Погребение с остатками органики из могильника Чумыш-Перекат в Западном Присалаирье . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 92 М.О. Филатова, И.В. Сальникова, С.В. Колонцов, А.М. Прокудина. Опыт сопоставления анатомического и дендрохронологического анализов образцов древесины из некрополя села Кривощеково . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 95 II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье (образы, сюжеты, стиль) Е.Ф. Королькова. Сибирская коллекция Петра I: миф и реальность . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98 М.Ю. Вахтина. Греческое искусство и женские изображения в искусстве Европейской Скифии (к изучению проблемы) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 101 6 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии А.Р. Канторович. Зооморфные превращения в образах звериного стиля Филипповки . . . . . . . . . 104 М.А. Демин, Н.Н. Головченко. Предметы звериного стиля из курганов урочища Карбан (Северный Алтай) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 114 С.М. Киреев, А.А. Тишкин. Скульптурное изображение кабана из Национального музея Республики Алтай им. А.В. Анохина (публикация и интерпретация С.И. Руденко) . . . . . . . . . 118 В.М. Лурье, В.Б. Трубникова. Новые открытия петроглифов тагарской и тесинской культур (по материалам Саянской археологической экспедиции ИИМК РАН 2021–2023 гг.) . . . . . . . 122 Ю.В. Ширин. Протомы медведя в бронзовой пластике раннего железного века Урала и Западной Сибири . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 128 Ю.А. Прокопенко. Орнаменты на бронзовых конских налобных и нащечных пластинах из памятников Центрального Предкавказья второй половины IV — первой половины II в. до н.э. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 132 В.П. Никоноров. О конских скульптурах из мемориального комплекса Хо Цюйбина в Маолине и музея «Лес стел» в Сиане . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 136 С. Чандрасекаран. Стеклянные стаканы-кубки с территории Северного Кавказа в берлинском Музее исламского искусства . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 145 В.Н. Кузнецова. Двуглавые подвески Древней Руси: к вопросу об изображении коней и пермском влиянии . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 150 III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования С.П. Грушин, А.В. Фрибус. Новые исследования комплексов пазырыкской культуры на Северном Алтае . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 154 Му Цзиньшань. От Восточного Тянь-Шаня до Алтая: новая гипотеза о происхождении пазырыкской культуры . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 157 А.П. Бородовский. Северный ареал пазырыкской культуры на Горном Алтае . . . . . . . . . . . . . . . . . . 160 Н.А. Васильева. Новые находки из кургана 5 могильника Пазырык (полевая консервация и вопросы реставрации) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 164 А.А. Тишкин. Два предмета вооружения из пазырыкского кургана памятника Яломан-III в Центральном Алтае: археологический контекст и рентгенофлюоресцентный анализ . . . . 167 А.А. Тишкин (мл.). Изучение С.И. Руденко пазырыкских щитов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 171 Л.С. Марсадолов. Сопоставление изобразительных образов из Пазырыка с Келермесом и кладом из Виташково в Польше . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 174 IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья 4.1. Проблемы археологии и этноистории Евразии в эпоху бронзы — железном веке В.И. Мухаметдинов, И.И. Бахшиев. Сосуд синташтинской культуры из поселения бронзового века Селек (Южный Урал) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . С.В. Сотникова. К вопросу о типе парных погребений андроновского населения Алтая . . . . . . . . А.В. Варенов. Ритуальные бронзы Саньсиндуя и масочные представления . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А.В. Варенов. «Священные алтари» ритуальных бронз Саньсиндуя как «модели мира» древнего царства Шу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А.В. Варенов. Бронзовая статуя из Саньсиндуя и ее сибирская деревянная «родственница» . . . . В.А. Кисель. Сторожевые камни Забайкалья и гендерный вопрос . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В.А. Борзунов. Новый взгляд на иткульскую культуру лесного Зауралья . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В.Р. Эрлих, А.Н. Абрамова. «Богатая невеста» из равнинного Закубанья? Опыт интерпретации одного погребения времени перехода к раннему железному веку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Н.А. Берсенева, К.Г. Маргарян. Колющие предметы хозяйственно-бытового назначения в погребениях ранних кочевников Южного Урала . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Р.Г. Шарипов. Каменные изваяния и оленные камни как маркер этнической ситуации в степях Евразии в раннем железном веке . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 179 183 186 189 193 196 200 203 210 213 4.2. Проблемы археологии и этноистории Евразии в эпоху поздней древности и Средневековье А.С. Проценко, Е.В. Русланов, Р.Р. Русланова, Л.В. Сафуанова. Закрытые комплексы городища Уфа-II по материалам раскопок 2012 г. (к вопросу о ранней хронологии памятника) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 217 Содержание И.В. Грудочко. Курганы с «усами»: рубеж поздней древности и раннего Средневековья урало-казахстанских степей . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 220 П.О. Сенотрусова. Железные ножи из Зеленогорского музейно-выставочного центра (Канско-Рыбинская котловина) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 224 И.В. Грудочко. Хронология мадьярских памятников Южного Зауралья . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 227 Г.В. Кубарев. Тюркские каменные изваяния Алтая (по публикациям и архивным материалам конца XIX — начала XX в.) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 230 К.В. Бирюлева. Средневековые материалы стоянки Подкаменная Тунгуска тайги Средней Сибири (по материалам работ Р.В. Николаева 1958–1959 гг.) . . . . . . . . . . . . . 234 А.С. Сальманов. Башкирские табынцы и Тюркский каганат . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 237 А.И. Ализаде, О. Мухаммади. Обзор истории, культуры и социальных изменений в Дешт-и-Кипчак . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 241 А.А. Астайкин. Об этническом составе корпуса Джэбэ и Субедея накануне битвы на реке Калке 1223 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 244 И.Е. Алексеев. Джучидские нумизматические памятники XIII — начала XIV в. из окрестностей села Базитамак Илишевского района Башкортостана . . . . . . . . . . . . . . . . . 247 А.И. Бугарчев, А.Е. Купцов. О кладе булгарских монет второй четверти XV в. из Высокогорского района Татарстана . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 251 А.Г. Салихов. Из истории изучения сочинения Утемиш-хаджи «Чингиз-наме» . . . . . . . . . . . . . . . . . . 255 V. Круглый стол: С.И. Руденко и этнография башкирского народа (к 100-летию труда «Башкиры. Опыт этнологической монографии») З.Я. Рахматуллина. С.И. Руденко: башкирский мир глазами «рыцаря науки» (этнокультурные аспекты) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 259 Г.Н. Ягафарова. Этнографические термины в работе С.И. Руденко «Башкиры. Опыт этнологической монографии» (1925) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 262 М.В. Гаухман. Следуя Сергею Руденко: возможности комплексного подхода в современных исследованиях этногенеза башкирского народа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 265 А.Т. Ахатов. Теория этногенеза башкир С.И. Руденко: восприятие и критика в контексте трудов отдельных исследователей . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 268 Д.А. Гайнуллин. Традиционные представления башкир о государственной власти, как один из факторов их восстаний в XVII–XVIII вв. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 271 А.В. Беляков. Сведения башкирских шеджере и народных преданий о жалованных грамотах с золотой печатью . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 274 Р.Х. Исламова. Визуальные источники как объект историко-культурного наследия башкир (на основе фототеки ИИЯЛ УФИЦ РАН) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 277 З.Ф. Хасанова. Предметы пчеловодства башкир в музейных собраниях С.И. Руденко . . . . . . . . . . . 281 Э.И. Хабибуллин, А.Р. Ситдиков. Сопоставление антропологической работы Руденко начала XX в. с этногенетическими исследованиями современных башкир XXI в. . . . . . . . . . 284 Р.Г. Ягафаров. Охота в книге С.И. Руденко «Башкиры. Опыт этнологической монографии» . . . . . . 287 Э.В. Мигранова. О традициях изготовления и терминах традиционной кожаной и деревянной утвари у башкир (по данным монографии С.И. Руденко «Башкиры: Историко-этнографические очерки») . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 289 Р.Р. Баязитова. Отдельные аспекты традиционного семейного этикета башкир в исследованиях С.И. Руденко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 293 И.Р. Шарапова. Башкирские народные праздники в записях С.И. Руденко и современных фольклористов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 296 Г.Р. Хусаинова. Мифологическая проза башкир в сравнительном изучении (по книге С.И. Руденко «Башкиры…» и современным записям фольклористов) . . . . . . . . . . 299 М.М. Маннапов. Этнографические исследования башкир в Оренбургском отделе Императорского Русского географического общества . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 302 Ю.А. Абсалямова. Башкиры на Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставке 1923 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 305 А.В. Тихомиров. Башкиры в Беларуси в свете статистических источников конца XIX — начала XXI в. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 309 7 8 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии VI. Музеи. Этнография И.И. Буляков. К вопросу о научной концепции Евразийского музея кочевых цивилизаций . . . . . . 312 Г.В. Булякова. Проект Евразийского музея кочевых цивилизаций, как одного из специализированных научных центров Республики Башкортостан . . . . . . . . . 315 В.Н. Макарова. Актуальные вопросы изучения наследия Музея народов Востока в Уфе. Туркестанская экспедиция 1920 г. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 317 А.Л. Автушкова, В.Г. Кокоулин, И.В. Самарин. Связи В.К. Арсеньева и Общества изучения Сибири и ее производительных сил . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 322 Т.В. Кошман, М.К. Хабдулина. Факторы формирования исторической топографии казахских кыстау . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 325 Е.В. Колчина. Памятники традиционной культуры мордвы в коллекциях С.И. Руденко (по материалам Российского этнографического музея) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 331 А.А. Песецкая. Женские головные уборы прибельских марийцев в коллекции С.И. Руденко из собрания Российского этнографического музея . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 334 И.Г. Петров. Предметы религиозного культа чувашей в музейных собраниях С.И. Руденко . . . . . . 337 Список сокращений . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 340 9 Contents Foreword (Editorial Board) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 13 I. The heritage of Sergey I. Rudenko in the context of the history of science: foretime and nowadays Nikolay N. Kradin. Sergey I. Rudenko and the civilization process in nomadic societies . . . . . . . . . . . . 15 Maria V. Medvedeva. Little-known biographical facts of Sergey Ivanovich Rudenko from documents of the Second World War in the IHMC RAS archival collection . . . . . . . . . . . . . . 20 Maria V. Mandrik, Polina S. Dryomova. The private collection of Sergey I. Rudenko (No. 93) at the Scientific Archive of IHMC RAS . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24 Olga V. Grigorieva. Documents of the Bashkir complex expedition of the USSR Academy of Sciences in the collection of the Scientific Archive of the IHMC RAS . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 27 Polina S. Dryomova. Laboratory of Archaeological Technology at Sergey I. Rudenko (1953–1967): history of the recreation of the unit . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34 Vadim B. Borodaev. Vera Mikhailovna Suntsova as a keeper of historical memory about Sergey Ivanovich Rudenko . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 38 Olga G. Filippova, Alexey A. Tishkin, Sergey M. Kireev. Portrait images of Sergey I. Rudenko and story sketches featuring him in the creative work of N.M. and V.M. Suntsovs . . . . . . . . . . . . . 43 Vladimir A. Ivanov. Interpretation of archaeological material from the Southern Urals by Sergey I. Rudenko in the context of modern archaeological knowledge . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 46 Lyudmila Yu. Kitova. The scientific legacy of Sergey I. Rudenko: studies of the Scythian period in Altai . . . 49 Vladislav G. Kokoulin. Sergey I. Rudenko’s research in Altay and the Scythian-Siberian problem . . . . . . 52 Vladislav Yu. Sobolev. Boris A. Koishevsky. Fate that overcame fortune . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 56 Aibulat V. Psyanchin. Sergey I. Rudenko’s activities in the Commission for the Study of the Tribal Composition of the Population of Russia (USSR) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 60 Albert R. Makhmudov. Principles of collecting ethnographic data in Sergey I. Rudenko’s research . . . . . 63 Ranus R. Sadikov. Sergey I. Rudenko’s museum collecting work among Mordvins and Mari people . . . . 67 Azamat T. Dukombaiev, Kamelya S. Saparova. Contribution of Sergey I. Rudenko to the study of Kazakh wintering settlements . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 70 Mariya A. Kusliy, Alexey A. Tishkin, Nadezhda V. Vorobieva, Anna A. Yurlova, Evgenii S. Zakharov, Yaroslav A. Utkin, Vladimir V. Bobrov, Roman V. Belousov, Petr K. Dashkovskiy, Mikhail A. Demin, Tumur-O. Iderkhangai, Alexey K. Kasparov, Sergey M. Kireev, Evgenyi V. Kovychev, Pavel A. Kosintsev, Pavel V. Mandryka, Sergey S. Onishchenko, Andrey V. Polyakov, Yury V. Shirin, Petr I. Shulga, Alexander S. Graphodatsky. Mitochondrial genetic diversity of domestic horses from ancient archaeological cultures of Altai in comparison with synchronous cultures of adjacent regions . . . 73 Aleksandr М. Kulkov, Marianna А. Kulkova, Maya Т. Kashuba. Plant residue inside the Late Bronze — Early Iron Age ceramics from sites of the Northern Black Sea basing on the Computer Microtomography (m-CT) analysis . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79 Nikolay B. Shcherbakov, Iia A. Shuteleva, Vladimir Yu. Lunkov, Yulia V. Lunkova. Results of analysis of copper alloy products at the sites of the Srubnaya culture of the Demsko-Urshak interfluve of the Southern Urals . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 83 Maya Т. Kashuba, Marianna А. Kulkova. Ceramics of the early mounted nomads in the Northern Black Sea region: archaeological observations and archaeometric data . . . . . . . 88 Varvara S. Busova, Alexey V. Fribus, Sergey P. Grushin, Violetta O. Saibert. Burial with organic remains from the Chumysh-Perekat burial ground in the western foothills of the Salair Ridge . . . . 92 Maya O. Filatova, Irina V. Salnikova, Sergey V. Kolontsov, Alina M. Prokudina. Comparing anatomical and dendrochronological analyses of wood samples from the necropolis of the village of Krivoshchekovo . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 95 II. Art of Altai, Western Siberia and the Northern Black Sea Region in Antiquity and the Early Middle Ages (images, subjects, style) Elena F. Korolkova. Peter the Great’s Siberian Collection: myth and reality . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 98 Marina Yu. Vakhtina. Greek art and female images in the art of European Scythia (to some aspects of the case study) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 101 10 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Anatoly R. Kantorovich. Zoomorphic transformations in the images of Filippovka’s animal style . . . . . . 104 Mikhail A. Demin, Nikolay N. Golovchenko. Animal-style objects from the mounds of the Karban site (Northern Altai) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 114 Sergey M. Kireev, Alexey A. Tishkin. Sculptural representation of a boar from the A.V. Anokhin National Museum of the Altay Republic (publication and interpretation by Sergey I. Rudenko) . . . . . . . . . . 118 Vera M. Lurie, Varvara B. Trubnikova. New discoveries of petroglyphs of the Tagar and Tesin cultures (based on the materials of the Sayan archaeological expedition of IHMC RAS 2021–2023) . . . . . . 122 Yury V. Shirin. Bear protomes in bronze plastics of the Early Iron Age from Ural and Western Siberia . . . 128 Yury A. Prokopenko. Ornaments on bronze horse forehead and cheek plates from sites of the Central Сiscaucasia of the second half of 4th — first half of 2nd century BC . . . . . . . . . . . . . . 132 Valerii P. Nikonorov. On the horse sculptures from Huo Qubing’s memorial complex at Maoling and the “Stele Forest” Museum in Xi’an . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 136 Sujatha Chandrasekaran. Glass beakers from the Northern Caucasus in the Berlin Museum of Islamic Art . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 145 Valentina N. Kuznetsova. Double-headed pendants of Ancient Rus: on the depiction of horses and Permian influence . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 150 III. Pazyryk culture: discovery and modern research Sergey P. Grushin, Alexey V. Fribus. New research of Pazyryk culture complexes in Northern Altai . . . . . . 154 Mu Jinshan. Towards a new hypothesis on the origin of the Pazyryk culture: from the Eastern Tian Shan to Altai . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 157 Andrey P. Borodovskiy. The northern area of the Pazyryk culture in the Altai Mountains . . . . . . . . . . . . . . 160 Natalia A. Vasilyeva. The discovery of new artefacts from the barrow 5 Pazyryk burial mound (field conservation and restoration issues). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 164 Аlexey A. Tishkin. Two items of weaponry from the Pazyryk burial mound at the Yaloman III site in Central Altai: archaeological context and X-ray fluorescence analysis . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 167 Aleksey Al. Tishkin (Jr.). Sergey I. Rudenko’s study of the Pazyryk shields . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 171 Leonid S. Marsadolov. Comparison of images from Pazyryk with Kelermes and a treasure from Witaszkowo in Poland . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 174 IV. Problems of archaeology and ethnohistory of Eurasia: from the Bronze Age to the Middle Ages 4.1. Problems of archaeology and ethnohistory of Eurasia in the Bronze Age — Iron Age Vadim I. Mukhametdinov, Ilshat I. Bakhshiev. A vessel of the Sintashta culture from the Bronze Age settlement of Selek (Southern Urals) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 179 Svetlana V. Sotnikova. To the question about the type of paired burials of the Andronovo population of Altai . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 183 Andrey V. Varenov. Ritual bronzes of Sanxingdui and mask performances . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 186 Andrey V. Varenov. “Sacred Altars” of Sanxingdui Ritual Bronzes as “Models of the World” of the Ancient Shu Kingdom . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 189 Andrey V. Varenov. Bronze statue from Sanxingdui and its Siberian wooden “relative” . . . . . . . . . . . . . . 193 Vladimir A. Kisel. The guardian stones of Transbaikalia and the gender issue . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 196 Victor A. Borzunov. A new look at the Itkul’ culture of the forest Trans-Urals . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 200 Vladimir R. Erlikh, Alexandra N. Abramova. “A Rich bride” from the lowland Trans-Kuban region? An interpretation of one burial from the transition period to the Early Iron Age . . . . . . . . . . . . . . . 203 Natalia A. Berseneva, Kseniya G. Margaryan. Piercing artefacts and tools from early nomadic burials in the Southern Urals . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 210 Renart G. Sharipov. Stone sculptures and deer stones as a marker of the ethnic situation in the steppes of Eurasia in the Early Iron Age . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 213 4.2. Problems of archaeology and ethnohistory of Eurasia in Late Antiquity and the Middle Ages Anton S. Protsenko, Evgeny V. Ruslanov, Rida R. Ruslanova, Laysan V. Safuanova. Closed archaeological complexes of the Ufa-II hillfort based on the 2012 excavation (on the issue of the early chronology) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 217 Ivan V. Grudochko. Kurgans with “moustaches”: the boundary of Late Antiquity and early Middle Ages Ural-Kazakhstan steppes . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 220 Contents Polina O. Senotrusova. Iron knives from the Zelenogorsk Museum and Exhibition Center (Kansk-Rybinsk Basin) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 224 Ivan V. Grudochko. Chronology of Magyar monuments of the Southern Trans-Urals . . . . . . . . . . . . . . . . . 227 Gleb V. Kubarev. Turkic stone sculptures of Altai according to publications and archival materials of the end of 19th — beginning of 20th centuries . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 230 Ksenia V. Biryuleva. Medieval materials from the Podkamennaya Tunguska site in the taiga of Central Siberia (based on the works of R.V. Nikolaev in 1958–1959) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 234 Azat S. Salmanov. Bashkir Tabyns and the Turkic Khaganate . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 237 Amir Ismail Alizade, Olia Mukhammadi. An overview of the history, culture and social changes in Dasht-i-Kipchak. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 241 Andrey A. Astaykin. On the ethnic composition of the corps of Jebe and Subedei on the eve of the Battle on the Kalka River in 1223 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 244 Igor E. Alekseev. Jochid numismatic monuments of the 13th — early 14th centuries from the vicinity of the village of Bazitamak, Ilishevsky district, Bashkortostan . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 247 Aleksey I. Bugarchev, Andrey E. Kuptsov. About the treasure of Bulgarian coins of the second quarter of the 15th century from the Vysokogorsky district of Tatarstan . . . . . . . . . . 251 Akhat G. Salikhov. From the history of studying the work of Utemysh Khadzhi “Genghis-nameh” . . . . . . 255 V. Round Table: Sergey I. Rudenko and the ethnography of the Bashkir people (to the 100th anniversary of the monograph “The Bashkirs. Attempt of an Ethnological Monograph”) Zugura Ya. Rakhmatullina. Sergey I. Rudenko: The Bashkir world through the eyes of the “knight of science” (ethnocultural aspects) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 259 Gulnaz N. Yagafarova. Ethnographic terms in the work of Sergey I. Rudenko “The Bashkirs. Attempt of an Ethnological Monograph” (1925) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 262 Mikhail V. Gaukhman. Following Sergey Rudenko: possibilities of complexed approach in contemporary studies of the Bashkir people’s ethnogenesis . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 265 Albert T. Akhatov. Bashkir theory of ethnogenesis by Sergey I. Rudenko: perception and criticism in the context of the works of some researchers . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 268 Danir A. Gainullin. Traditional ideas of the Bashkirs about state power, as one of the factors of their uprisings in the 17th–18th centuries . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 271 Andrey V. Belyakov. Information from Bashkir shajara and folk legends about charters with a golden seal . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 274 Rezeda Kh. Islamova. Visual sources as an object of historical and cultural heritage of Bashkirs (based on the photo library of the Institute of History, Language and Literature of the Ufa Federal Research Center of the RAS) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 277 Zifa F. Khasanova. Bashkir beekeeping items in museum collections Sergey I. Rudenko . . . . . . . . . . . . . 281 Eduard I. Habibullin, Ainur R. Sitdikov. Comparison of Rudenko’s anthropological work of the beginning 20th century with ethnogenetic studies of modern Bashkirs of the 21st century . . . 284 Rinat G. Yagafarov. Hunting in Sergey I. Rudenko’s book “The Bashkirs. Attempt of an Ethnological Monograph” . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 287 Elsa V. Migranova. About the traditions of making and the terms of traditional leather and wooden utensils among Bashkirs (according to Sergey I. Rudenko’s monograph “Bashkirs: Historical and ethnographic essays”) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 289 Rozaliia R. Baiazitovа. Some aspects of the traditional Bashkir family etiquette in the research of Sergey I. Rudenko . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 293 Ilsuyar R. Sharapova. Bashkir folk festivals recorded by Sergey I. Rudenko and modern folklorists . . . . 296 Gulnur R. Khusainova. Mythological prose of Bashkirs in Sergey I. Rudenko’s book “Bashkirs…” in comparative study with modern records . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 299 Marsel M. Mannapov. Ethnographic research of Bashkirs in the Orenburg Department of the Imperial Russian Geographical Society . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 302 Yuliya A. Absalyamova. Bashkirs at the All-Russian Agricultural and Handicraft-Industrial Exhibition of 1923 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 305 Andrei V. Tsikhamirau. Bashkirs in Belarus in the light of statistical sources from the late 19th century to the early 21st century . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 309 11 12 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии VI. Museums. Ethnography Ilnur I. Buliakov. On the scientific concept of the Eurasian Museum of Nomadic Civilizations . . . . . . . . . 312 Gulsasak V. Buliakova. The project of the Eurasian Museum of Nomadic Civilizations as one of the specialized scientific centers of the Republic of Bashkortostan . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 315 Vera N. Makarova. Current issues of the heritage of the Museum of the Peoples of the East in Ufa. The Turkestan Expedition of 1920 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 317 Alexandra L. Avtushkova, Vladislav G. Kokoulin, Igor V. Samarin. Vladimir K. Arsenyev’s cooperation with the Society for the Research of Siberia and its Productive Forces . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 322 Tatyana V. Koshman, Maral K. Khabdulina. Factors of the formation of historical topography of the Kazakh kystau . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 325 Elena V. Kolchina. Mordva-Erzya artifacts in Sergey I. Rudenko’s collections (kept in the Russian Museum of Ethnography). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 331 Aleksandra A. Pesetskaya. Women’s headwear of the Belaya River Mari from the collection of Sergey I. Rudenko stored in the Russian Museum of Ethnography . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 334 Igor G. Petrov. Chuvash religious objects in Sergey I. Rudenko’s museum collections . . . . . . . . . . . . . . . 337 List of abbreviations . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 340 13 Вступительное слово В 2025 году исполнилось 140 лет со дня рождения Сергея Ивановича Руденко (1885–1969). Имя этого выдающегося ученого в равной степени принадлежит нескольким научным дисцип­ линам — археологии, этнографии, антропологии, гидрологии — в каждую из которых он внес значительный вклад. Научное наследие Руденко поражает не просто широтой исследовательских интересов, но и чрезвычайно редким для XX в. соседством высочайших достижений в гуманитарной и естественно-научной сферах. Выпускник естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, прошедший затем основательную стажировку в Па­риже, Руденко всю жизнь оставался убежденным сторонником внедрения методов естественных наук в археологии и этнографии. Уже в первых своих экспедициях он, помимо традиционного исследования материальной и духовной культуры изучаемых народов, проводил исключительно подробные антропологические измерения по новейшим методикам того времени. Много десятилетий спустя, возглавляя Лабораторию археологической технологии ЛОИА АН СССР (ны­ не — ИИМК РАН), Сергей Иванович создаст в ней радиоуглеродную группу — первую в стране и од­ ну из немногих в тогдашнем мире. Примеры можно продолжать, но очевидно, что именно этому — поистине междисциплинарному — подходу Руденко обязан высшими своими достижениями в науке, включая принесшие ему всемирную славу исследования «замерзших могил» Пазырыкских курганов. Подробно излагать здесь биографию Руденко нет нужды: она хорошо известна всем, кто соприкасался с историей отечественной археологии и этнографии прошлого столетия. К тому же часть материалов сборника, который вы держите в руках, подробно раскрывает многие страницы «трудов и дней» Сергея Ивановича — включая и те, что до сей поры оставались неизвестными. Но все же нельзя не отметить особое место, которое в судьбе Руденко — и человеческой, и на­ учной — занимают Башкирия и башкирский народ. Еще пермским гимназистом он, сопровождая в поездках отца, познакомился с культурой и бытом местных башкир. Здесь же, на Урале, начался его путь в науке: здесь в 1906 и 1907, а затем в 1912 и 1913 гг. он проводит первые самостоятельные этнографические экспедиции, материалы которых составили основу башкирской коллекции Российского этнографического музея. Апогей этих исследований пришелся на 1927–1930 гг., когда Руденко возглавлял Башкирскую комиссию, созданную для изыскательских работ в Республике и состоящую из 17 специализированных отрядов, в работе которых приняли участие сотрудники около 100 различных учреждений. Но арест Сергея Ивановича в Уфе в 1930 г. и последовавшее за ним полуторадесятилетнее отлучение его от науки положили конец этому многообещающему начинанию. Подытожил этнографические исследования Руденко в Башкирии двухтомный труд «Башкиры. Опыт этнологической монографии». Первый том, содержащий материалы по физической антропологии башкир, вышел в Петрограде в 1916 г., второй, собственно этнографический, в 1925 г. — уже в Ленинграде. Сразу оцененная как эталон монографического исследования, книга Руденко сохраняет свое научное значение и сейчас, несмотря на все успехи и достижения этнографического изучения башкир за последние сто лет. Свидетельство тому — неоднократные переиздания монографии (переработанная самим Руденко в однотомник, она была вновь опубликована в 1955 г., а в начале XXI в. дважды переиздавалась в Уфе). О том, что наследие С.И. Руденко по-прежнему живо и вызывает не только историографический интерес, свидетельствовали тематические конференции, посвященные предыдущим юбилеям выдающегося ученого: как археологические (Барнаул, 1986 и 2004 г.), так и этнографические (Уфа, 1995 г.). Нынешняя конференция — «Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии» — приурочена к двойному юбилею: 140-летию Руденко и 100-летию выхода 14 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии в свет одного из главных его трудов. Местом ее проведения закономерно стала Уфа: на башкирской земле имя Сергея Ивановича и его труды всегда высоко почитались и по-прежнему окружены благодарной памятью. Ознакомившись с содержанием этого сборника, представляющего материалы докладов, включенных в программу конференции, нетрудно заметить, что его тематическое членение довольно точно отражает основные направления научной деятельности С.И. Руденко. В первый раздел «Наследие С.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность» включены как сообщения, рассматривающие вклад Руденко в те или иные отрасли науки, так и публикации неизданных прежде архивных материалов, проливающих новый свет на многие эпизоды жизни и работы Сергея Ивановича. Нельзя не отметить, в частнос­ ти, блок материалов, посвященных применению естественно-научных методов в современной археологии. Второй раздел «Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье (образы, сюжеты, стиль)» тематически продолжает линию исследований, намеченную в работах Руденко о декоративно-прикладном искусстве скифского мира и «Си­бирской коллекции Петра I», третий — «Пазырыкская культура: открытие и современные исследования» — дает представление о современном состоянии исследований скифской культуры Горно­го Алтая, ставшей главным археологическим открытием Руденко. Самый большой, четвертый раздел «Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья» объединяет весьма разнородные (географически, хронологически, методически) доклады, тем не менее, отражающие научные сюжеты, направления, подходы, которые разрабатывал в свое время Руденко. В пятый раздел включены материалы круглого стола «С.И. Руденко и этнография башкирского народа (к 100-летию труда "Башкиры. Опыт этнологической монографии")». Представленные здесь сообщения создают в совокупности выразительную панораму достижений и актуальных проблем башкирской этнографии, соотносимых с материалами, методами и результатами исследований Руденко. И, наконец, шестой раздел объединил материалы, посвященные этнографии других народов Урало-Поволжья, а также актуальным проблемам музееведения и сохранения объектов культурного наследия. Нынешняя конференция и сборник ее материа­ лов — убедительные подтверждения того, что научное наследие Сергея Ивановича Руденко попрежнему актуально и востребовано. Его открытия, идеи и разработки, вошедшие в плоть и кровь современной науки и давно уже неотделимые от нее, на наших глазах обретают новую жизнь в исследованиях современных этнографов, антропологов и археологов. Это и есть научное бессмертие. Редколлегия 15 I. НАСЛЕДИЕ С.И. РУДЕНКО В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ НАУКИ: ПРОШЛОЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ С.И. Руденко и цивилизационный процесс в обществах кочевников Н.Н. Крадин1 Аннотация. В работе рассмотрено использование дефиниции «цивилизация» применительно к кочевникам-скотоводам в контексте теоретического наследия С.И. Руденко. Обсуждаются различные интерпретации понятия «кочевая цивилизация». Высказано мнение об актуальности идей Н. Элиаса о цивилизационном процессе в истории номадизма. Кочевники внесли огромный вклад в освоение аридных территорий, установление посреднических контактов между оседлыми цивилизациями, развитие торговли на дальние расстояния, распространение доместикации и транспорта (колесницы, лошадь), военной конницы, содействовали транзиту технологий, культурных и религиозных обменов, масштабным миграциям, в конечном счете, способствовали становлению мира как глобальной системы. Ключевые слова: кочевое скотоводство, номадизм, всемирная история, цивилизация https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.15-19 С.И.1Руденко внес выдающийся вклад в изучение кочевников евразийских степей. Он одинаково великолепно разбирался и в археологии, и в этнографии степного мира, написал множество работ конкретно-исторического характера, а также фундаментальные труды теоретико-методологической направленности. Отдельного упоминания заслуживают его работы в области естественнонаучных методов в археологической науке. Многие из его публикаций не потеряли актуально­сти до наших дней. В 1961 г. в материалах этнографической комиссии ЛО ГО СССР он опубликовал небольшую работу, в которой были обобщены его взгляды на природу номадных обществ (Руденко, 1961). Эта небольшая по объему статья до сих пор не потеряла своей научной значимости. По сути, в этой работе он дал подробное этнографическое описание жизнедеятельности кочевых обществ и сформулировал базисные, цивилизационные принципы функционирования номадизма. В связи с тем, что в последние несколько десятилетий вопрос о цивили1 Николай Николаевич Крадин — Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН, ул. Пушкинская, д. 89, Владивосток, 690001, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-1024-6285. зационной специфике номадов приобрел осо­бен­ ную актуальность, данная работа С.И. Руденко требует своего нового прочтения. Можно выделить несколько наиболее популярных точек зрения касательно распространения цивилизационного подхода на мир кочевников: (1) номадизм в целом как самостоятельная «кочевая цивилизация»; (2) скотоводческие и кочевые общества, перешагнувшие рубеж от «варварства» к «цивилизации»; (3) локальные цивилизации народов, в прошлом занимавшихся кочевым скотоводством (монгольская, казахская, якутская и др. цивилизации). Касательно первой точки зрения имеется ряд вопросов. Несомненно, кочевничество — это особый мир, отличный от мира аграрных цивилизаций. Однако насколько правомерно выделять цивилизацию кочевников? При такой формулировке проблемы не менее резонно поставить вопрос о цивилизациях охотников-собирателей Австралии, арктических охотников на морских зверей и рыболовов полярного круга и т.д. Иными словами, все типы человеческих культур могут быть охарактеризованы как цивилизации. Отчасти это верно, поскольку любая человеческая культура — это цивилизация. Мы ведь используем понятие «внеземная цивилизация» безотносительно 16 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии того, на каком уровне сложности подобная циви- менительно к Тюркскому (кочевая цивилизация лизация могла бы находиться. без городов) и Уйгурскому каганатам можно говоДругой вопрос, можно ли выделить признаки, рить о завершении процессов цивилизационного характерные только для «кочевой цивилизации». строительства. В Монгольской империи на терриБольшинство из них: специфическое отношение тории степей был выстроен громадный город — ко времени и пространству; обычай гостеприим- столица трансконтинентальной империи (только ства; развитая система родства; скромные потреб- культурный слой в центре Каракорума достигает ности; неприхотливость; выносливость; эпос; нескольких метров). Иноземными мастерами были милитаризированность общества и т.д., — скорее, сооружены прекрасные творения архитектуры — характерны для многих обществ сложившейся дворец хана Угэдея или Кондуйский дворец в Запервобытности и эпохи политогенеза. Пожалуй, байкалье. Достойны восхищения и уникальные только особенное «культовое» отношение к ско- творения древнемонгольской словесности: нату — главному источнику существования нома- писанный в 1240 г. анонимный трактат «Монголын дов — отличает их от всех других обществ. Нууц Товчоо», в нашей стране более известный Кроме того, всякая цивилизация основана на как «Сокровенное сказание монголов». И хотя до определенном психологическом культурном един- сих пор не найдено ни одного элитарного среднестве и переживает этапы роста, расцвета и упадка. векового монгольского захоронения (включая Номадизм — нечто иное, чем цивилизация. Его погребения членов царствующего дома), по письрасцвет приходится на очень длительный период менным запискам европейских путешественников от I тыс. до н.э. до середины II тыс. н.э. В этот пе- известно, что они совершались с особой пышнориод возникло и погибло немало оседло-земле- стью и таинственностью, отличались от обряда дельческих цивилизаций. Такая же участь ждала погребения простых номадов. и многие кочевые общества, и все существовавшие Другой подход исходит из того, что цивилив этот период степные империи номадов. Вряд ли зация — это крупная локальная культурная общкочевники тогда осознавали себя как нечто единое, ность, обладающая какими-то особыми, только противостоящее другим народам. Гиксос и хунн, ей присущими чертами. Цивилизационное видесредневековый араб и монгол кереит, нуэр из ние истории предполагает, что каждая цивилиСудана и оленевод Арктики относились не только зация представляет собой гигантский организм, к разным этносам, но и входили в разные куль- который подобно живому существу проходит турные общности. При этом одни номадические в своей эволюции все этапы развития — от рожобщества могли составлять «ядро» существующей дения до гибели. В отличие от стадиальных теоцивилизации (например, арабы), другие — вхо- рий цивилизационный подход рассматривает дить в состав варварской периферии какой-то исторический процесс в иной плоскости, не в диа­ цивилизации в качестве субцивилизационных хронной «вертикали», а в пространственном «гофилиаций (гиксосы до завоевания Египта), тре- ризонтальном» измерении. Его важным доститьи — оказаться практически вне цивилизацион- жением является то, что он позволяет преодоленых процессов вплоть до начала периода колони- вать недостатки ряда стадиальных интерпретаализма (нуэры, чукчи). ций истории, которые за основу чаще всего берут В рамках трехчастной стадиальной теории историю Запада. Первым его четко сформулиро(дикость, варварство, цивилизация), развитой вал еще в XIX в. Н.И. Данилевский (1991) в книге Г. Чайлдом в его концепции «городской револю- «Россия и Европа» (впрочем, истоки идеи можно ции», А.И. Мартынов (1989) полагал, что уже ко- отыскать у Дж. Вико), а на Западе — О. Шпенглер чевники Южной Сибири в середине I тыс. до н.э. (1998) в «Закате Европы». Ни Данилевский, ни создают особую «степную цивилизацию». Однако Шпенглер не включали кочевников в число циесли подойти к характеристике ранних кочевни- вилизаций. Первый относил номадов к отрицаков объективно, то ни «тагарцы», ни «пазырыкцы» тельным актерам исторического процесса, опрене имеют необходимое количество признаков, деляя им роль разрушителей культурно-историчтобы согласно выработанным критериям счи- ческих типов. Второй поставил номадов на более таться особой цивилизацией (отсутствуют города низкий уровень, чем высокие культуры (т.е. ции письменность). Такой же вывод следует сделать вилизации) и включил разряд «родов, племен и в отношении Хуннской державы. Только при- и народов». I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Наиболее обстоятельно цивилизационная теория была сформулирована в 12-томном сочинении А. Тойнби «Изучение истории». Тойнби выделил около 30 цивилизаций, отличающихся уникальными неповторимыми чертами. Причинами возникновения цивилизаций служили «вызовы» внешней среды. Каждая из цивилизаций проходила в своем развитии стадии возникновения, роста, надлома и распада. А. Тойнби (1991) среди множества цивилизаций также выделил кочевую, которая, по его мнению, была застывшей, неразвивающейся. Номады являются вечными пленниками климатических и вегетационных циклов. Их жизнь полностью зависит от влажности климата. Засуха выталкивает их из степи, и там они превращаются в «пастухов над человеческими стадами», они становятся «пастухами человеческого стада». Все империи кочевников эфемерны и подобно библейской притче о семени (Матф., 13: 5–6), попавшем в неблагоприятную почву, «которое увяло и, как не имело, корня засохло», обречены на гибель и забвение. Удивительно, но Тойнби оказался единственным из крупных теоретиков цивилизаций, кто придерживался мнения об особой цивилизации кочевников (см.: Мелко, 2001; Уэскотт, 2001; и др.). Тем не менее, в постсоциалистической науке идея особой цивилизации номадов получила очень большое распространение (Enkhtuvshin, 2003; Оразбаева, 2005; и др.). Вместе с тем, более обоснован подход, который предполагает выделение не единой для всех кочевых обществ цивилизации, а отдельных крупных локальных цивилизаций-культур. Это близко к идее Л.Н. Гумилева, который назвал их «суперэтносами», связывая с определенными географическими зонами. С этой точки зрения Аравийский полуостров, например, был таким ареалом, где в VII в. возникла арабская цивилизация. Внутренняя Азия также представляла особую географическую зону. По мнению ряда авторов здесь, начиная с хуннского времени (или даже ранее), существовала единая степная цивилизация (Пэрлээ, 1978; Урбанаева, 1995; и др.). Исследователи выделяли следующие характерные ее признаки: административное деление на крылья, десятичная система, представления о власти, обряды интронизации, любовь к скачкам и верблюжьим бегам, особое мировоззрение и пр. Однако главная проблема заключается в доказательствах преемственности между кочевыми империями. Нередко должно было пройти немало лет, 17 прежде чем степь вновь становилась объединенной какой-либо империей номадов. С этой точкой зрения перекликается вопрос о монгольской цивилизации (Железняков, 2016). Для более глубокого обоснования этой идеи необходимо выделить специфические черты (т.н. генетический код) монгольской цивилизации, а также установить предпосылки и начальные фазы становления монгольской цивилизации: во всяком случае, пока не очень понятно, откуда нужно вести отсчет — с XI в., когда монголы расселились в восточной части Центральной Азии, или с позднего Средневековья, когда в Монголии активно распространился буддизм. Так или иначе, современные приверженцы цивилизационного подхода уделяют большое внимание сравнительному исследованию цивилизаций. Дж. Хорд (2001) конструирует генеалогическое древо цивилизаций, в которых пытается просмотреть ряд последовательностей исторического развития. Шунтаро Ито (Ito, 1997) создает схему, в которой пытается учесть пространственно-временные особенности жизни каждой из 23 основных цивилизаций, их взаимовлияние друг на друга, общеисторические глобальные сдвиги («городская», «осевая», «научная» революции). Большие перспективы показывает развитие исторической компаративистики (Алаев, Коротаев, 2000). Важными представляются исследования о множественности вариантов перехода к обществу эпохи модерна, обусловленные цивилизационной спецификой разных типов обществ, возникших вследствие глубинных изменений, начиная с «осевого времени» (Арнасон, 2021). С легкой руки С. Хантингтона цивилизационный анализ получил второе дыхание в контексте межцивилизационных столкновений (Хантингтон, 2003). В противовес глобалистскому либеральному тезису о «конце истории» он актуализировал важность современного глобального противостояния и конфликтов, проходящих по оси геополитических разломов между цивилизациями, истоки которых находятся в далеком прошлом. Эти идеи в известной степени оказались пророческими для нескольких последних десятилетий. Как бы ни относиться к этой работе, современные т.н. большие данные (bigdata) в области изучения информационных потоков на основе изучения многих миллионов сообщений электронной почты и Twitter подтверждают наличие восьми культурно дифференцированных друг от друга цивили- 18 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии заций (как у Хантингтона) и соответствующих различий между ними (State et al., 2015). Особого внимания заслуживают взгляды Н. Элиаса, который рассматривает цивилизационный процесс на примере позднесредневекового западноевропейского общества (Элиас, 2001). По его мнению, основная главная функция цивилизационного процесса — внутренняя трансформация человеческой психики, выработка т.н. приличных манер и правил поведения в обществе и, в конечном счете, формирование этики и менталитета. Несомненно, формирование особого этоса является важной частью процесса формирования и развития цивилизации (или разных цивилизаций). Вместе с тем, цивилизационный процесс — более широкое явление, которое включает в себя технологические инновации и изобретения, изысканные ремесла, письменность и литературу, зачатки научного знания, архитектуру, урбанизацию, оригинальные художественные стили, идеологию или религию и многое другое. Представляется возможным использовать эти идеи в несколько трансформированном виде применительно к обществам кочевников-скотоводов. Мы можем говорить о цивилизационном процессе в обществах номадов или, следуя логике Н. Элиаса, о процессе кочевой цивилизации в контексте распространения номадов в аридных экологических зонах, способах и механизмах их адаптации, а также об их вкладе в «копилку» общечеловеческой цивилизации. Здесь необходимо принимать во внимание роль кочевников в освоении степных пространств и Ойкумены, одомашнивании животных, развитии транспортных средств в древности (различные виды повозок, колесница, седло и стремя), военного дела и кавалерии, степной архитектуры (от юрты к городам), торговых обменов на дальние расстояния, а также в распространении технологий, культур, языков, религий и др. С этой точки зрения роль кочевников в мировой истории выглядит принципиально по-иному. Если в классических работах по философии истории им отводилась роль уничтожителей цивилизаций (в лучшем случае «санитаров истории»), то в контексте мир-системных процессов длительный период времени именно они являлись трансляторами информации между оседлыми цивилизациями. Одомашнивание лошади и распространение колесного транспорта способствовали ускорению темпов распространения информации и товаров престижного потребления. Несмотря на то, что сами номады изменились не очень сильно с течением времени, они способствовали развитию торговых контактов, распространению религий и географических знаний, развитию информационных сетей и технологических обменов между различными цивилизациями (Мак-Нил, 2004). Т. Оллсон совершенно справедливо отметил, что в этом обмене роль кочевников обычно сводится до положения простых посредников. Между тем нередко номады сами выступали инициаторами тех или иных заимствований. Культурный обмен между мусульманской Средней Азией и конфуцианским Дальним Востоком стал возможен не потому, что после создания монгольской державы возникли устойчивые и безопасные маршруты, а по той причине, что этого пожелала правящая элита степной империи. Более столетия кочевники выступали главными инициаторами, покровителями и трансляторами культурного обмена между цивилизациями Старого Света (Allsen, 2001. P. 210–211). Наиболее ярко это проявилось в период Монгольской империи. Монголы способствовали началу масштабных миграционных процессов, новых культурных контактов, зарождению новых вкусов и моды, формированию космополитизма. Монгольские императоры были покровителями китайских искусств. Юаньский двор был центром сосредоточения культуры различных цивилизаций. Элементы китайской живописи и декоративного искусства вошли в среднеазиатское искусство, так же как среднеазиатская парча попала на Дальний Восток. Национальные кухни многих стран обогатились блюдами и кулинарными рецептами других народов. В Китае, например, при династии Юань элита стала активным потребителем блюд из баранины, а рис был оттеснен на второй план. Из Ближнего Востока лапша попала в Китай и Италию, где стала одним из основных национальных блюд. Широко распространились по миру из Китая пельмени, ставшие популярным блюдом во многих кухнях мира. В Европу попали книгопечатание, компас, порох, другие технологии военного назначения, не говоря уже о методике возгонки спирта. Монголы стимулировали распространение медицинских идей по территории Евразии, оказали влияние на распространение различных религий, способствовали развитию картографии, изучению языков и составлению словарей. В более отдаленной перспективе монгольские и тюркские политические режимы оказали определенное влияние на экономическую, технологическую и по- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность литическую эволюцию современной Евразии (подробнее см.: Крадин, Скрынникова, 2006; Крадин, 2020). Именно в этом проявился вклад обществ кочевников-скотоводов в цивилизационный процесс. Алаев, Коротаев, 2000 — Алаев Л.Б., Коротаев А.В. Перспектива применения кросскультурных баз данных для сравнительного изучения цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход) / Отв. ред. К.В. Хвостова. М.: ИВИ РАН, 2000. С. 159–180. Арнасон, 2021 — Арнасон Й. Цивилизационные паттерны и исторические процессы. М.: Новое литературное обозрение, 2021. 304 с. (Интеллектуальная история). Данилевский, 1991 — Данилевский Н.И. Россия и Европа. М.: Книга, 1991. 574 с. Железняков, 2016 — Железняков А.С. Монгольская цивилизация. История и современность. М.: Весь мир, 2016. 288 с. Крадин, 2020 — Крадин Н.Н. Кочевники и всемирная история. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2020. 416 с. Крадин, Скрынникова, 2006 — Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М.: Восточная литература РАН, 2006. 557 с. Мак-Нил, 2004 — Мак-Нил У. Восхождение Запада: История человеческого сообщества: С авторским ретроспективным предисловием: Пер. с англ. Киев: НикаЦентр; М.: Старклайт, 2004. 1064 с. (Сдвиг парадигмы). Мартынов, 1989 — Мартынов А.И. О степной скотоводческой цивилизации I тыс. до н.э. // Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций / Отв. ред. В.М. Массон. Алма-Ата: Наука, 1989. С. 284–292. Мелко, 2001 — Мелко М. Природа цивилизаций // Время мира. Вып. 2: Структуры истории. Новосибирск, 2001. С. 306–327. Оразбаева, 2005 — Оразбаева А.И. Цивилизация кочевников евразийских степей. Алматы: Дайкпресс, 2005. 309 с. Пэрлээ, 1978 — Пэрлээ Х. Некоторые вопросы истории кочевой цивилизации древних монголов: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Улан-Батор, 1978. 19 Руденко, 1961 — Руденко С.И. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках // Материалы по этнографии (Доклады ГО). Вып. 1. Ч. 1. Доклады за 1958– 1961 гг. / Отв. ред. С.И. Руденко. Л.: ГО СССР. 1961. С. 2–15. Тойнби, 1991 — Тойнби А. Дж. Постижение истории: Пер. с англ. / Сост. А.П. Огурцов; вступ. ст. В.И. Уколовой; заключ. ст. Е.Б. Рашковского. М.: Прогресс, 1991. 736 с. Урбанаева, 1995 — Урбанаева И. С. Человек у Байкала и мир Центральной Азии: философия истории. УланУдэ: БНЦ СО РАН, 1995. 288 с. Уэскотт, 2001 — Уэскотт Р. Исчисление цивилизаций // Время мира. Вып. 2: Структуры истории. Новосибирск, 2001. С. 328–344. Хантингтон, 2003 — Хантингтон С. Столкновение цивилизаций / Пер. с англ. Ю. Новикова. М.; СПб.: АСТ, 2003. 603 с. Хорд, 2001 — Хорд Д. Древо цивилизаций // Время мира. Вып. 2: Структуры истории. Новосибирск, 2001. С. 355–368. Шпенглер, 1998 — Шпенглер О. Закат Европы / Вступ. ст. Г.В. Драча. Ростов н/Д: Феникс, 1998. 640 с. (Выдающиеся мыслители). Элиас, 2001 — Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Т. 1, 2. М.; СПб.: Университетская книга, 2001. Т. 1: 332 с. Т. 2: 382 с. Allsen, 2001 — Allsen T. Culture and Conquest in Mongol Eurasia. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. 264 p. Enkhtuvshin, 2003 — Enkhtuvshin B. Nomadic society and some aspects of civilizations studies // Chinggis Khaan and Contemporary Era. Ulaanbaatar: Mongolian Academy of Sciences, 2003. P. 65–90. Ito, 1997 — Ito Shuntaro. A framework for comparative study of civilizations // Comparative civilizations review. 1997. No. 36. P. 4–15. State et al., 2015 — State B., Park P., Weber I., Macy M. The Mesh of Civilizations in the Global Network of Digital Communication // PLoS ONE. 2015. Vol. 10, No. 5. P. 1–9. e0122543. doi:10.1371/journal.pone.0122543 Sergey I. Rudenko and the civilization process in nomadic societies Nikolay N. Kradin2 The author examines the definition “civilization” in reference to nomadic pastoralists. The problem is regarded in the context of Sergey I. Rudenko’s theoretical heritage. The various interpretations of the concept “nomadic civilization” are discussed. Norbert Elias’ ideas about the civilization processes in the history of nomadism are estimated as being still actual. The nomads made a great contribution in the reclaiming of arid territories, the maintenance of contacts between sedentary civilizations, the development of the long-distance trade, the distribution of cattle domestication, wheeled transport and horse cavalry, the transit of technologies, the cultural and religious interchange, the widespread migrations — and, as a final result, the formation of the human world as a global system. Keywords: nomadic pastoralism, civilization, world history 2 Nikolay N. Kradin — Institute of History, Archaeology and Ehtnology of Far Eastern Branch of the RAS, 89 Pushkin­ skaya St., Vladivostok, 690001, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-1024-6285. 20 Малоизвестные факты биографии Сергея Ивановича Руденко из документов военных лет в архивном собрании ИИМК РАН1 М.В. Медведева2 Аннотация. В Научном архиве ИИМК РАН сохранились документы военного времени, в которых раскрываются малоизвестные подробности научной биографии С.И. Руденко. Материалы характеризуют важный период в жизни известного ученого, когда он сумел вернуться в археологическую науку. В марте 1942 г. С.И. Руденко был принят на работу в ИИМК АН СССР. В том же году вместе с ленинградской группой Института он эвакуировался и до 1944 г. продолжал свою деятельность в составе Елабужской группы ИИМК. Основной задачей С.И. Руденко в эти годы стала подготовка монографии «Материальная культура древнего населения крайнего северо-востока Азии». Ключевые слова: С.И. Руденко, архивные документы ИИМК РАН, история археологии, наука в военные годы, население крайнего северо-востока Азии, археология Чукотки и Камчатки https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.20-23 О1научной2деятельности Сергея Ивановича Руденко написано немало (Жизненный путь…, 2004. С. 105–113; Руденко…, 2015. С. 58–77), однако военный период его биографии освещен недостаточно полно. В это время его жизнь оказалась тесно связана с работой в ИИМК АН СССР. Научноорганизационная документация учреждения и материалы по личному составу тех лет хранят малоизвестные подробности его творческой биографии. В комплексе документов содержатся листки по учету кадров, характеристики для приема на работу и утверждения научных званий и степеней, различные справки и выписки из приказов, автобиографии. Ведущий ученый в различных областях естественных и гуманитарных наук С.И. Руденко в 1930 г. был арестован и на длительное время оказался отлучен от археологической науки. Возвращение в археологию произошло в один из самых сложных моментов в истории ИИМК АН СССР — в марте 1942 г. Шла блокада, война и голод унесли жизни более 30 сотрудников Института. Выжившие в Ленинграде продолжали работать в нечеловеческих 1 2 Исследование выполнено в рамках госзадания № FMZF-2025-0003 «Северная Русь в евразийском археологическом контексте: этнокультурное разнообразие и общие закономерности исторического развития в свете становления научных знаний». Мария Владимировна Медведева — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4852-7146. условиях. С.И. Руденко3 вместе с женой4, поддерживающей его во всех радостях и горестях, тоже оставались в блокадном городе. В списках 1945 г. о представлении к награждению5 сотрудников ИИМК АН СССР значится, что С.И. Руденко в 1941 г. участвовал в оборонительных работах под Новгородом (Шимск), затем занимался составлением гидрологических прогнозов о вскрытии льда на 3 4 5 С.И. Руденко с 1931 по 1934 гг., находясь в ИТЛ, работал на Беломорканале и Туломстрое как начальник изыскательской партии, старший инженер проектного отдела и начальник отдела гидрологии. С 1934 по 1938 гг. занимал должность руководителя группы гидрологии Ленинградского бюро Белбалткомбината НКВД и управления Соликамского гидроузла НКВД в Ленинграде. С 1938 по 1942 гг. работал в Государственном Гидрологическом институте (ГГИ) старшим научным сотрудником, заведующим сектором озер и поле­вой гидрофизической лаборатории. В 1942 г. откомандирован от Института в Управление Гидрометеослужбы Ленфронта (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Л. 3–3об.). Уволился из ГГИ в январе 1943 г. Н.М. Руденко (Сунцова) окончила Академию Художеств и Петроградский университет. В 1925 г. поехала в Алтайскую экспедицию под руководством С.И. Руденко, а после полевого сезона вышла за него замуж. Все последующие годы она оставалась верной спутницей и преданной единомышлен­ ницей С.И. Руденко во всех его начинаниях (Медведева, 2023). В 1945 г. С.И. Руденко наградили медалью «За доб­лестный труд в Великой Отечественной войне» (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Л. 41об.). I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Ладожском озере для постройки ледовой трассы (НА ИИМК РАН6. РО. Ф. 35. Оп. 6. Д. 61. Л. 22). Приказом 18 марта 1942 г. С.И. Руденко зачислили старшим научным сотрудником в штат Ленинградской группы ИИМК в сектор палеолита и неолита под заведованием В.И. Равдоникаса (РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262). Его супругу, Н.М. Руденко, тоже приняли в Институт 13 апреля 1942 г. на должность старшего лаборанта (РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 261). Сергей Иванович сразу же включился в работу, в рамках плановой темы он готовил статьи «Гарпун как руководящая форма при классификации культур палеоарктиков» (доклад в Елабужской группе ИИМК АН СССР, 1944 г.), «Этнические взаимоотношения крайнего северо-востока Азии и Северной Америки в связи с вопросом о заселении последней» (доклад на сессии, посвященной 450-летию открытия Америки, июль–август 1942 г.) и трудился над монографией «Материальная культура древнего населения крайнего северо-востока Азии» (доклад на заседании сектора, май 1942 г.) (РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 154; 158, 207). Н.М. Руденко активно помогала мужу в работе. В июле 1942 г. Ленинградскую группу ИИМК эвакуировали в Елабугу, оставив только несколько человек для присмотра за имуществом Института. С.И. и Н.М. Руденко выехали в эвакуацию одними из последних, в сентябре 1942 г. (РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Л. 37). В составе Елабужской группы С.И. Руденко продолжил начатые научные темы, докладывал о результатах на заседаниях Института, принимал участие в полевых исследованиях. В 1943–1944 гг. основной работой С.И. Руденко по плановой теме стала подготовка монографии о древних культурах населения крайнего северо-востока Азии на основе анализа коллекций из раскопок на Чукотском полуострове и Камчатке. Изучением научной литературы в рамках выполнения этого задания он занимался во время командировок в Москву и Свердловск (РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 169, 174). В 1944 г. параллельно он приступил к научной теме «Алтайские скифы». С промежуточными итогами своих трудов он знакомил коллег на заседаниях Института. 10 февраля 1943 г. на собрании, посвященном памяти Н.Я. Марра, ученый выступил с докладом «Н.Я. Марр и заселение человеком Северной Америки». В конце того же года в плане работ у него 6 Далее ссылка на архив не упоминается, так как в настоящей статье упоминаются архивные документы только из Научного архива ИИМК РАН. 21 стоял доклад о древних гарпунах. 5 февраля 1944 г. С.И. Руденко на заседании Елабужской группы сделал доклад о каменной индустрии северо-восточной Сибири, а 18 апреля на юбилейном заседании по случаю 25-летия деятельности РАИМК/ ГАИМК — об алтайских скифах. В 1944 г. почти по всем этим темам им были подготовлены объемные статьи, некоторые из них так и остались неопубликованными (РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 174, 201, 207). В 1943 г. сотрудники Елабужской группы, в том числе С.И. и Н.М. Руденко, приняли участие в полевых работах по изучению ананьинской культуры в районе Елабуги под началом П.П. Ефименко. «Прежде всего были собраны предварительные сведения о памятниках по литературным источникам. Летом были произведены раскопки могильника ананьинского времени и несколько более раннего поселения в поселке Луговом. Обследован известный Ананьинский могильник и собран археологический материал на Ананьинской дюне. Рекогносцировочно обследовано: Чертово городище, городище Свиногорье, городище Грохань, Котловский могильник, дюны в районе озера Старки и Подборного и некоторые другие пункты. В результате собран значительный материал, выдвигающий ряд новых вопросов относительно ранней истории Прикамья и дающий возможность организовать в музее г. Елабуги новый археологический отдел» (РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 174. Л. 4–5). На протяжении всего пребывания в эвакуации С.И. Руденко трудился в секторе палеолита и неолита Елабужской группы под руководством П.П. Ефименко. Видимо, военное время и научные заслуги ученого сгладили негативное отношение коллег к его вынужденной работе в системе НКВД в 1930-е гг. (Платонова, 2008. С. 157). В 1943 г. В.И. Равдоникас и П.П. Ефименко дали самую высокую оценку научной деятельности С.И. Руденко и рекомендовали подтвердить его в звании старшего научного сотрудника. В то же самое время положительную характеристику трудам С.И. Руденко в области гидрологии составил и профессор ГГИ Д.Л. Соколовский (РО. Ф. 35. Оп. 6. Д. 41. Л. 7–11). В 1944 г. С.И. Руденко защитил докторскую диссертацию в Гидромелиоративном Институте в Москве по теме «Испарение с водной поверхности и потери на испарение с больших водохранилищ», подытожив свои гидрологические исследования 1930-х гг. В ней он доказал, что «при сооружении 22 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии больших водохранилищ большой Волги севернее Куйбышева не только не будет потерь на испарение с них, как это принималось во всех проектах, а напротив будет существенная экономия на испарение» (РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Л. 97 об.–98). Летом 1944 г. С.И. Руденко разрешили вернуться из эвакуации, и с 22 июля 1944 г. он считался приступившим к работе в Ленинграде. Н.М. Руденко смогла реэвакуироваться только в феврале 1945 г. (РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 261. Л. 4а–7)7. Начало 1940-х гг., невзирая на все тяготы войны, стало очень позитивным периодом в жизни С.И. Руденко, определившим всю его последующую научную судьбу: он смог вернуться к любимой работе в ведущем археологическом учреждении страны и за несколько лет достиг выдающихся научных результатов. Главным итогом работы в военные годы в ИИМК АН СССР для него стала монография «Материальная культура древнего населения крайнего северо-востока Азии», которую С.И. Руденко успешно завершил в 1944 г.8 В ней он собрал и обстоятельно проанализировал обширный материал, добытый при раскопках древних поселений на Камчатке и Чукотском полуострове, рассмотрел вопросы происхождения населения крайнего востока арктической Азии и генезиса его культуры. Развивая тему этнографо-археологических исследований крайнего северо-востока Азии, С.И. Руденко с июня по октябрь 1945 г. отправился в Чукотскую экспедицию АН СССР, которую он планировал совершить еще в 1944 г. Основной целью экспедиции стали установление хронологической смены культур в данной области и проверка схемы этнических взаимоотношений на крайнем северо-востоке Азии и Северной Америки, вытекавших из американских исследований тех лет, в частности на острове Св. Лаврентия (РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 174. Л. 9). Материалы экспедиции ученый опубликовал в 1947 г. (Руденко, 1947), его 7 8 15 сентября 1945 г. Н.М. Руденко уволилась из ИИМК АН СССР по собственному желанию. Все последующие годы она неизменно помогала своему мужу в научной работе, но уже вне стен Института. Книга не была опубликована, в процессе работы над настоящей статьей удалось выявить рукопись монографии в собрании Научного архива ИИМК РАН (НА ИИМК РАН. Ф. 35. Оп. 2. Д. 18). Возможно, материалы частично вошли в послевоенные публикации С.И. Руденко, однако это нуждается в проверке. работы открыли новый этап в изучении проблемы переселения человека из Азии в Америку, до сих пор остающейся актуальной для современных исследователей (Понкратова, 2004). В дальнейшем С.И. Руденко переключился на исследования древнего прошлого Алтая, где тоже сделал важнейшие открытия. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 2. Д. 18. С.И. Руденко. Материальная культура древнего населения крайнего северо-востока Азии. 394 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 261. Личное дело Нины Михайловны Руденко. 12 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Личное дело Сергея Ивановича Руденко. 121 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 6. Д. 41. Переписка об утверждении научных званий и о присуждении ученых степеней. 11 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 6. Д. 61. Списки сотрудников ЛО ИИМК, представленных и награжденных правительственными наградами. 24 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 154. План работы ИИМК на 1942 г. 20 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 158. Отчет о научно-исследовательской деятельности Института за 1942 г. (Ленинградская часть ИИМК). 24 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 169. План работы ИИМК (с приложением планов работы групп) на 1943 г. 16 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 174. Отчет Елабужской группы Института за 1943 год (о работе). 12 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 201. Производственный план и объяснительная записка к нему Елабужской группы Института на 1944 г. 14 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 207. Отчет о работе Ленинградской части ИИМК за 1944 г. 20 л. Жизненный путь…, 2004 — Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. 148 с. Медведева, 2023 — Медведева М.В. Фотографы и художники. Как создавался корпус иллюстраций к публикации находок Монголо-Тибетской экспедиции в 1920-х гг. // Неизданный каталог Ноин-улинской коллекции. Архивные материалы. 1920–1930-е гг. СПб.: ИИМК РАН, 2023. С. 89–108 (Архивное наследие ИИМК РАН; Т. II). Платонова, 2008 — Платонова Н.И. Годы репрессий в жизни С.И. Руденко: сравнительный анализ архивных источников // Известия АлтГУ. 2008. Вып. 4/2. История. С. 151–158. Понкратова, 2004 — Понкратова И.Ю. Исследования С.И. Руденко на севере Дальнего Востока России в 40-е гг. ХХ в. // Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. С. 48–54. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Руденко, 1947 — Руденко С.И. Древняя культура Берингова моря и эскимосская проблема. М.; Л.: Изд-во Главсевморпути, 1947. 135 с. 23 Руденко…, 2015 — Руденко Сергей Иванович: Биобиблио­ графический указатель. К 130-летию со дня рождения / Отв. ред. А.В. Псянчин. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2015. 100 с. Little-known biographical facts of Sergey Ivanovich Rudenko from documents of the Second World War in the IHMC RAS archival collection Maria V. Medvedeva9 The Scientific Archive of the IHMC RAS has preserved documents from the war period that reveal littleknown details of the scientific biography of Sergey I. Rudenko. The materials characterise the important time when the famous scientist returned to archaeological science. In March 1942 Sergey I. Rudenko was hired to work at the IHMC of the USSR Academy of Sciences. In the same year, together with the Leningrad group of the Institute, he evacuated and continued his work in the Yelabuga group of the IIMK until 1944. The main task of Sergey I. Rudenko in these years was the preparation of the monograph “Material Culture of the Ancient Population of the Far North-East of Asia”. Keywords: Sergey I. Rudenko, archival documents of IHMC RAS, history of archaeology, science in the war years, population of the Far North-East of Asia, Archaeology of Chukotka and Kamchatka 9 Maria V. Medvedeva — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4852-7146. 24 Личный фонд Сергея Ивановича Руденко (№ 93) в Научном архиве ИИМК РАН1 М.В. Мандрик2, П.С. Дрёмова3 Аннотация: В Рукописном отделе Научного архива ИИМК РАН хранится личный фонд С.И. Руденко (№ 93). В его состав также входят и документы И.В. Богдановой-Березовской, сотрудницы Лаборатории археологической технологии ЛОИА АН СССР, которую С.И. Руденко возглавлял в 1954–1969 гг. Фонд насчитывает 185 дел. Среди немногочисленных научных трудов ученого имеются как опубликованные, так и неопубликованные статьи, отзывы на труды коллег и отзывы на его работы, труды других лиц. Основную часть фонда составляют документы по деятельности в ЛО ИИМК/ ЛОИА АН СССР (служебные записки, сметы на оборудование лаборатории, планы и отчеты, переписка по научной и издательской деятельности). Ключевые слова: С.И. Руденко, документальное научное наследие, Научный архив ИИМК РАН, Лаборатория археологической технологии ЛОИА АН СССР https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.24-26 Введение1в2научный3оборот нового личного фонда ученого — всегда ответственный момент для архивиста и ожидаемо важное событие для исследователей. Жизненный путь Сергея Ивановича Руденко (1885–1969) оказался довольно непростым, во многом это определило и судьбу его научного наследия, которое оказалось раздробленным и хранится в нескольких городах: СанктПетербурге, Москве, Бийске, Томске4 и др. В 2026 г. исследователям станет доступен еще один необработанный массив документов археолога5, хранящийся в Рукописном отделе Научного архива ИИМК РАН. В личном фонде № 93 отложились в основном документы, связанные с его работой 1 2 3 4 5 Работа выполнена в рамках темы гос. задания «Северная Русь в евразийском археологическом контексте: этнокультурное разнообразие и общие закономерности исторического развития в свете становления научных знаний» (FMZF-2025-0003). Мария Вячеславовна Мандрик — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-5166-1851. Полина Сергеевна Дрёмова — Институт истории материальной культуры РАН; Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9774-8995. Подробнее см: Дрёмова, Мандрик, 2023. С. 253. Необработанные дополнительные поступления к фонду С.И. Руденко (№ 1004) еще остаются в СПбФ АРАН. в ЛО ИИМК /ЛОИА АН СССР6. Фонд содержит 185 ед. хр.7 и имеет свою специфику: меньшую его половину содержат документы самого С.И. Руденко (87 ед. хр.), остальные документы (98 ед. хр.) принадлежат химику-исследователю, сотруднице (1955–1974) Лаборатории археологической технологии Ирине Васильевне Богдановой-Березовской (1919–1988). Это связано с особенностью комплектования фонда: документы ученых поступили из Лаборатории, которую возглавлял С.И. Руденко, где, по всей видимости, они хранились вместе, поэтому при проведении научно-технической обработки фонда не всегда можно было понять, где делопроизводственные документы С.И. Руденко, а где — И.В. Богдановой-Березовской (пришлось делить их с учетом даты смерти археолога в 1969 г.). В настоящей работе подробно рассматриваются только материалы, относящиеся к научной деятельности С.И. Руденко. Раздел «Научные труды С.И. Руденко и материалы к ним (не ранее 1952 — не позднее 1969)» представлен всего 31 ед. хр.8, из которых тексты статей, докладов и аннотаций к монографиям составляют 14 ед. хр., отзывы — три (на труды Ю.А. Мочанова, Л.П. Потапова и И.Н. Ухановой) и материалы к тру6 7 8 В делопроизводственных фондах ИИМК РАН отло­жились также его отчеты об археологических экс­педициях (Ф. № 35) и отчеты о работе ЛАТ (Ф. № 312). На сегодняшнем этапе обработки материалов. Для сравнения, в СПбФ АРАН в ф. 1004 в этом разделе отложилось 191 ед. хр., а всего в фонде 668 ед. хр. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность дам — 14. Несколько статей пересекается по содержанию с теми, что хранятся в СПбФ АРАН («Лаборатория археологической технологии», «Неолитическая стоянка Вьюн», «О возрасте сибирских мамонтов», «Химико-технологическое изучение медных и бронзовых предметов Минусинской котловины» и др.)9. В фонде сохранились иллюстрации к двум монографиям археолога «ГорноАлтайские находки и скифы» (М.; Л., 1952) и «Культура хуннов и Ноинулинские курганы» (М., Л., 1962). Если к первой монографии рисунки не очень красочные, то иллюстрации к «Культуре хуннов» намного превосходят опубликованный вариант. Второй раздел составляют «Документы к биографии С.И. Руденко (конец 1930-х — не позднее 1969)». Всего девять ед. хр., четыре из которых составляют «Личные и поздравительные документы (1955 — не позднее 1969)». Среди них: заявление С.И. Руденко директору ИИМК АН СССР Б.А. Рыбакову о предоставлении справки о реабилитации и с просьбой выплатить ему двухмесячную заработную плату за занимаемую до ареста должность руководителя Башкирской комплексной экспедиции (дело 32). Три ед. хр. — «Документы о С.И. Руденко (1952–[1965])» (отзывы А.А. Иессена и Л.П. Потапова о книге «Культура населения горного Алтая в скифское время», заметки в газетах А. Зернова и В. Сидорова с упоминанием С.И. Руденко) и две ед. хр. — с одной фотографией археолога во время экспедиции на Карельский перешеек у Пятиречья и фотографиями его коллег (А.А. Иессена, М.К. Каргера, Б.Б. Пиотровского, В.Н. Сидорова и др.). Основной массив документов в фонде относится к 3-му разделу «Документы по деятельности (не ранее 1951–1971)» — 41 ед. хр. Он делится на два подраздела: «3.1. Документы о работе в ЛО ИИМК / ЛОИА АН СССР (не ранее 1951–1971)» и «3.2. Документы о сотрудничестве с другими организациями (1958–1963)». Подраздел 3.1. составляют 36 ед. хр., которые, в свою очередь, делятся на пять подразделов: «Документы по общеорганизационным вопросам (1956–1963)» (четыре дела: докладные записки С.И. Руденко о состоянии дел в ИА и ЛО ИАЭ, о сдаче экспонатов в Гос. Эрмитаж и др.); «Документы о работе в ЛАТ (не ранее 1952–1968) (16 дел: планы и отчеты ЛАТ и сотрудников, переписка о необходимом оборудовании, публикации сборников ЛАТ, 9 Более подробный обзор этого раздела см.: Дрёмова, Мандрик, 2023. С. 254. 25 проводимых анализов и др.); «Экспедиционная деятельность (1956–1965)» (три дела: о работе в Горно-Алтайской и геофизической экспедициях ЛОИА, командировке на раскопки в Дагестан); «Переписка по деятельности (1955–1970)» (шесть дел: с В.Д. Блаватским, И.И. Красновым, Е.И. [Круп­но­вым], А.А. Ляпиным, В.Е. Рудаковым, А.В. Шнит­никовым и др. по научным вопросам и международном обмене статьями); «Переписка по издательской деятельности (не ранее 1951–1971)» (семь дел: о публикации его статей-опровержений на рецензии в журнале «Вопросы истории» в связи с изданием монографий «Горно-Алтайские находки и скифы» и «Культура населения Горного Алтая в скифское время»; с доктором Г. Поллэмсом (H. Pollems) об издании на немецком языке монографий С.И. Руденко «Культура хуннов и НоинУлинские курганы» и «Древнейшие в мире художественные ковры и ткани»; с венгерскими коллегами Ф. Ласло ([F. László]) и Т. Бодроги (T. Bodrogi) об издании статей С.И. Руденко в сборниках Венгерской АН и др.). В подраздел 3.2. вошли пять ед. хр., освещающие сотрудничество С.И. Руденко с организациями АН СССР (Лабораторией консервации и реставрации документов, Комиссиями по изучению четвертичного периода и проверке научной деятельности Института истории естествознания и техники) и Межучрежденческой скифо-сарматской группой. Раздел 4 «Переписка (1957, 1965)» включает в се­бя четыре ед. хр.: поздравительное письмо археолога китайским коллегам (1957), письмо к нему М.А. Безбородко, поздравительная открытка от немецких коллег Х. Мёле (H. Möhle) и M. Коссок (М. Kossok), письмо неустановленного лица с упо­минанием С.И. Руденко. Раздел 5 «Труды и документы других лиц ([1950-е–1960-е])» состоит из двух ед. хр.: документов Д.В. Наумова (тезисы доклада «Опыт литейной техники древних бронз», рабочий дневник и список трудов) и статьи неустановленного автора, посвященной описанию технологии первичной очистки керамики, кожи, металла, костей и ткани. Дрёмова, Мандрик, 2023 — Дрёмова П.С., Мандрик М.В. Обзор личного фонда С.И. Руденко (№ 93) в НА ИИМК РАН // «Поющие стрелы Маодуня»: хунну от неизвестности до империи: Материалы междунар. науч. конф., посвящ. 75-летию Сергея Степановича Миняева (1948– 2020) / Отв. ред.: Н.Н. Николаев, В.Б. Трубникова. СПб.: ИИМК РАН, 2023. С. 253–255. 26 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии The private collection of Sergey I. Rudenko (No. 93) at the Scientific Archive of IHMC RAS Maria V. Mandrik10, Polina S. Dryomova11 Sergey I. Rudenko private collection is held at the Manuscript department of the Scientific Archive of IHMC RAS (Collection Number 93). It also includes documents of Irina V. Bogdanova-Berezovskaya, an employee of the Archaeological Technology Laboratory of the Leningrad branch of the USSR Academy of Sciences Archaeology Institute, headed by Sergey I. Rudenko in 1954–1969. The collection contains 185 files. Among the few scientific works of the scientist there are both published and unpublished articles, reviews of the works of colleagues and reviews of his works, works of other scientists. The main part of the collection consists of documents on activities in the IHMC RAS and the USSR Academy of Sciences Archaeology Institute (official notes, expenditures of laboratory equipment, plans and reports, correspondence on scientific and publishing activities). Keywords: Sergey I. Rudenko, documentary scientific heritage, the Manuscript department of the Scientific Archive of IHMC RAS, the Archaeological Technology Laboratory of the Leningrad branch of Archaeological Institute of USSR Academy of Sciences 10 Maria V. Mandrik — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-5166-1851. 11 Polina S. Dryomova — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9774-8995. 27 Документы Башкирской комплексной экспедиции АН СССР в собрании Научного архива ИИМК РАН1 О.В. Григорьева2 Аннотация. Впервые приводится обзор архивных документов археологических исследований Палео­ этнологического подотряда под руководством А.В. Шмидта. В 1928 г. он исследовал городище Кара-Абыз, Бахмутинский могильник и Чандарское селище. Подотряд находился в составе Башкирской комплексной экспедиции АН СССР (рук. С.И. Руденко). С.И. Руденко провел только отдельные раскопки курганов у дер. Нурбаковой. Сейчас документальные материалы этих изысканий хранятся в Научном архиве ИИМК РАН и малодоступны широкому научному сообществу. Имеющиеся неопубликованные данные открывают познавательный потенциал этого документального комплекса и позволяют говорить о необходимости его археографической публикации. Ключевые слова: Башкирская комплексная экспедиция АН СССР, С.И. Руденко, А.В. Шмидт, городище Кара-Абыз, Бахмутинский могильник, Чандарское селище, ИИМК РАН, архивные документы, фотографии https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.27-33 Археологические1исследования2Башкирской комплексной экспедиции АН СССР (далее — Башкирская экспедиция), которые проводил А.В. Шмидт в 1928 г., стали важным этапом в развитии археологии Башкирии. Заняв почетное место в ряду первых профессиональных изысканий в регионе, они повлияли на работы ученых последующего времени (Иванова, 2007. С. 191; Наука..., 1969. С. 514). В 1929 г. Шмидт опубликовал краткий отчет о работах экспедиции (Шмидт, 1929), некоторые материалы туда не вошли, оставшись в архивных документах, по счастью сохранившихся в Научном архиве ИИМК РАН. Однако ввиду их малодоступности, современные исследователи не так часто обращаются к архивным материалам Башкирской экспедиции, обычно ограничиваясь публикацией Шмидта. Поэтому важно привлечь внимание археологов к полному документальному комплексу Башкирской экспедиции, для возможного переосмысления документации старых раскопок на современном уровне развития археологической науки. 1 2 Исследование выполнено в рамках госзадания FMZF-2025-0003 «Северная Русь в евразийском археологическом контексте: этнокультурное разно­образие и общие закономерности исторического развития в свете становления научных знаний». Ольга Владимировна Григорьева — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8728-6053. Экспедиция В 1920–1930-х гг. АН СССР принимала активное участие в экономическом преобразовании и развитии народного хозяйства, осуществляя комплексные обследования обширных территорий страны. Крупные экспедиционные исследования проводились в разных регионах, охватив практически все национальные республики (Юсупова, 2012. С. 96, 102–103). В рамках этой программы работала и Башкирская комплексная экспедиция АН СССР (1928–1932 гг.), затронувшая многие стороны хозяйственной и культурной жизни Башкирии. В стране наступала эпоха пятилеток, поэтому план работ экспедиции был рассчитан на этот срок. Количество специализированных отрядов по разным отраслям знаний насчитывалось от девяти до семнадцати в разные годы; в них работало более 100 академических ученых разных специальностей и технический персонал (Алдашова, 2011. С. 93–94; Каримов, 2005. С. 348). Научными работами Башкирской экспедиции руководила находившаяся под председательством этнографа и археолога Сергея Ивановича Руденко Башкирская комиссия, специально созданная при КЭИ АН3 (Каримов, 1986. С. 148–149; 1998. С. 40–52; Отчет АН-I/1928. 1929. С. 223). 3 Комиссия экспедиционных исследований АН СССР (КЭИ) (1928–1930), рук. академик А.Е. Ферсман — создана на базе Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик АН СССР (ОКИСАР). В 1930 г. вошла в состав Совета по изуче­нию производительных сил СССР (СОПС) при АН СССР. 28 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Несомненно, изыскания в Башкирии сильно увле­ кали Руденко, так как уже давно находились в сфере его основных научных интересов4: «Какие мотивы побудили принять меня это назначение. Прежде всего, я хорошо знал эту страну. До 1916 г. я пересек ее маршрутами в различных направлениях, изучая ее население. <…> Помимо научной заинтересованности в работах антропологического отряда меня привлекали конечные задачи комплексного исследования Башкирии, ее естественно-историческое районирование. По мере развертывания работ Башкирской экспедиции я все более убеждался в неотложности и актуальности тех заданий, которые она на себя принимала» (Жизненный путь... Прил. 3, 2004. Док. 9. С. 124). Внутри экспедиции Руденко руководил Антропологическим отрядом, его задачей было осуществление широкой программы исследований: антропологических, статистико-экономических, меди­ ко-биологических, фольклорно-лингвистических и археологических (палеоэтнологических) (Каримов, 1986. С. 153). Археологическими работами занимался Палео­ этнологический подотряд под руководством научного сотрудника I-го разряда МАЭ Алексея Викторовича Шмидта. Он уже имел подобный полевой опыт, будучи руководителем Уральской Археологической экспедиции АН СССР (1924–1927)5, изучавшей доисторическую археологию Уральской области и смежных районов (НА ИИМК РАН6. РО. 4 5 6 В 1916 г. Руденко опубликовал первую часть моно­графии о башкирах (Руденко, 1916); в 1917 г. — в Московском университете защитил магистерскую «Башкиры. Опыт этнологической монографии» (Кирюшин, Тишкин и др., 2004. С. 15); в 1925 г. — опубликовал вторую часть монографии (Руденко, 1925). Уральская Археологическая экспедиция АН СССР (рук. А.В. Шмидт) работала в составе Северо-Уральской комплексной экспедиции АН СССР. Инициатива и организация археологических работ принадлежала Музею антропологии и этнографии АН СССР. Первоначально, в 1924–1925 гг. изыскания производились по командировкам МАЭ, а с 1926 г. вылились в форму экспедиционных исследований АН (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3. Л. 1). Далее ссылка на архив будет опускаться, так как все архивные документы, упоминающиеся в данной статье, относятся к Научному архиву ИИМК РАН. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3. Л. 1). По его словам, «средства Башкирской экспедиции были усилены средствами Уральской археологической экспедиции Академии наук, что только и дало возможность закончить исследования в Уфимском кантоне» (Шмидт, 1929. С. 4). Скорее всего, кандидатуру Шмидта в качестве руководителя предложил сам Руденко, ведь в 1920-х гг. они, несомненно, общались в Академии наук, где Руденко состоял ученым секретарем КИПС7, а Шмидт принимал участие в работах Русско-Финской секции КИПС (РО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 751. Л. 4; Кирюшин, Тишкин и др., 2004. С. 16). Основной состав Палеоэтнологического под­ отряда: фотограф А.П. Булгаков, студенты-практиканты А.Г. Томас, Н.Б. Эмлер (принявшие участие в обработке материала), научно-технический сотрудник А.И. Хвостов, ассистентка Ленинградского университета Р.В. Шмидт8 и сотрудник Центрального Музея Башкирии М.И. Касьянов. Работы происходили в августе–сентябре 1928 г.9 (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3. Л. 1; Шмидт, 1929. С. 4). Подотряд Шмидта работал в лесной части Башкирской АССР, главным образом, в северной части Уфимского кантона, по р. Белой и Уфимке. Руденко, в целом занятый антропологической работой, осуществил только точечные раскопки курганов близ дер. Нурбаковой в зауральском Аргаяшском кантоне (Шмидт, 1929. С. 4). Осенью 1928 г. археологические работы, запланированные в рамках Башкирской экспедиции, 7 8 9 Комиссия по изучению племенного состава насе­ления СССР при АН СССР (КИПС) (1917–1930), председатель академик С.Ф. Ольденбург — создана зимой 1917 г. сначала как Комиссия для исследования «племенного состава» пограничных областей России, весной 1917 г. — переименована. Основная задача — это составление этнографических «племенных» карт с объяснительными записками и описание всех народностей, живущих в России. В 1930 г. преобразована в состав Инсти­тута по изучению народов СССР (ИПИН). Шмидт Раиса Викторовна (1899–1941) — родная сестра А.В. Шмидта, специалист-антиковед; в 1928 г. — сверхштатный аспирант Научно-исследовательского института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока при ЛГУ. До­цент ЛИФЛИ. Старший научный сотрудник ГАИМК. В июне–июле 1928 г. Шмидт руководил археологи­ ческим отрядом Кольской экспедиции АН СССР, где раскапывал неолитический могильник на Большом Оленьем острове в Кольском заливе Баренцева моря (Шмидт, 1930. С. 1). I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность пришлось свернуть из-за того, что «при просмотре в Госплане РСФСР пятилетнего плана Башкирской экспедиции были сняты все работы кроме специально-антропологических и медико-санитарных» (Жизненный путь... Прил. 3, 2004. Док. 9. С. 122). Летом 1930 г. Руденко арестовали в Уфе по «академическому делу». Он был обвинен в принадлежности к контрреволюционной организации и осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей с полной конфискацией имущества (Тишкин, Шмидт, 2004. С. 22–24). В результате этих событий в Башкирской комиссии АН не осталось никого, кто был бы заинтересован в изучении археологии региона. Но даже один сезон исследований, проведенных Шмидтом на высоком профессиональном уровне, дал ценные результаты и внес свой вклад в развитие башкирской археологии. Заслуги исследователя признавали и коллеги-современники, о чем свидетельствует искренний текст письма, присланного из Уфы, от московского археолога П.А. Дмитриева в сентябре 1934 г.10, уже сильно больному Шмидту: «Проводя работу в Башкирии, в которой Вы работали в 1928 году, мне захотелось послать Вам самый сердечный привет и выразить сожаление по поводу того, что Вы, вследствие болезни, не смогли в этом году возглавить Уфимскую экспедицию ГАИМК. Мне против воли пришлось вторгнуться в ту область, где Вы уже работали, и где о Вас сохранились самые приятные воспоминания. <...> Я не сомневаюсь в том, что при Вашем руководстве экспедиция достигла бы более эффективных результатов <...> Работая в области, которая еще так слабо изучена в археологическом отношении я нахожу серьезную точку опоры в опубликованных Вами материалах экспедиции [Академии] наук 1928 г. Ваша статья дает прекрасную ориентировку для определения и изучения вновь добываемого материала, а это сильно облегчает нашу работу» (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 104. Л. 1–1об.). Архивные документы В Научном архиве ИИМК РАН документы Башкирской экспедиции хранятся в рукописном 10 В 1934 г. Павлу Алексеевичу Дмитриеву было поручено руководство Уфимской экспедицией ГАИМК, работавшей на строительстве ж/д линии Ишимбаево — ст. Антоновка (Археологические экспедиции..., С. 86, № 236). 29 и фото- отделах, среди них краткие отчеты о деятельности экспедиции, полевые отчеты и дневники раскопок, описи и рисунки находок, археологические карты, фотографии. Среди документов рукописного отдела выделяются следующие материалы. В фонде РАИМК/ГАИМК (ф. 2) отложилось всего два дела. В первом находится ходатайство ГАИМК в июне 1928 г. в Отдел Музеев Главнауки о выдаче открытого листа Шмидту «на право производства летом <...> раскопок 1) в Уральской обл. и Башкирии и 2) в Мурманском округе Ленинградской области», в этом письме его охарактеризовали как «осторожного и опытного исследователя» (РО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 123. Л. 1). Во втором деле — письмо Руденко в ГАИМК в мае 1929 г. с прошением нового открытого листа и уведомлением о сдаче полевого отчета и сам текст отчета, с описанием раскопок трех курганов с андроновской керамикой (имеются фотографии сосудов) близ деревни Нурбаковой (Токтыбаево) в зауральском Аргаяшском кантоне (РО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 140). Шмидт отмечал, что в первой четверти XX в. это был крайний северо-западный пункт распространения андроновской культуры степей Сибири (Шмидт, 1929. С. 4). В личном фонде Шмидта (ф. 26)11 хранится девять дел — основная часть документов Башкирской экспедиции (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3, 41, 54, 64, 84, 85, 86, 87, 90). Их дополняют два альбома фотографий (80 снимков) из фотоотдела архива (ФО. Альбомы О.94, 95). В составе этих документов имеются данные о следующих памятниках: Городище Кара-Абыз12 отнесено Шмидтом «в основной массе своих остатков к ананьинской культуре» и названо «наиболее ценным изучавшимся памятником» (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3. Л. 10). Для выявления «культурного облика населения переходной эпохи от бронзового века к железному», на городище было заложено два разведочных раскопа (площадью 4 и 9 кв.м), выявившие культурный слой мощностью около 1,5 м (Шмидт, 1929. С. 5, 8). Шмидт выделил кара-абызские материалы 11 В 1930 г. Шмидт стал научным сотрудником ГАИМК, после его ранней смерти весной 1935 г. (РО. Ф. 2. Оп. 5. Д. 346. Л. 2–4; Оп. 3. Д. 751. Л. 1, 28–31) все личные документы поступили в архив ГАИМК, образовав личный фонд. 12 Городище Кара-Абыз находится на правом берегу р. Белой, к СЗ от дер. Городок Благовещенской волости Уфимского кантона. 30 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии в отдельную археологическую культуру, которая мах — снимки, на которых представлены общие в последующие годы не раз будоражила умы ис- виды селища (ФО. Отп. О.95/33–35); раскопанные следователей и приобретала новые названия: очаги (ФО. Отп. О.95/36–37); керамика (ФО. уфимская культурная группа, уфимская культура, Отп. О.94/20); общий вид городища «Соколиный уфимский локальный вариант и т. д. (Волкова, 2011. камень» (ФО. Отп. О.95/29); найденные плиты С. 121–122; Проценко, 2015). Архивные документы «с резьбой» (ФО. Отп. О.95/38–39). по городищу — это полевой дневник раскоПомимо фотографий вышеперечисленных пок (176 л.) с глазомерными и раскопочными пла- памятников имеются несколько снимков случайнами, описаниями пластов, стратиграфии, поле- ных находок и керамики из других пунктов Башвыми описями находок, фотографиями (РО. Ф. 26. кирии (ФО. Отп. О.94/11–14, 18) и окрестностей Оп. 1. Д. 84); отдельная опись керамики (стандарт- у дер. Павловка Уфимского кантона: р. Яман-Елга, ная и поквадратная) (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 85); комплекс пещеры возле деревни, рощи у хут. Привольный фотографий, на которых запечатлены общие виды (ФО. Отп. О.95/40–42). памятника (рис. 1), процесс раскопок (ФО. Отп. О.94/ В рукописном собрании имеются материалы 21–38; О.95/21–38), находки и керамика (ФО. и общего характера: краткие отчеты о работах Отп. О.94/15–17, 19). Палеоэтнологического подотряда Башкирской Бахмутинский могильник13. Изучение погре- экспедиции (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3, 86); типографские бений ставилось второй важной задачей экспеди- карты с отметками Шмидта археологических кульции 1928 г., с целью определения «культурного тур среднего железного и бронзового века Башкиоблика населения Башкирии в Эпоху Великого рии, Уральской области и Пермской губернии (РО. переселения народов» (Шмидт, 1929. С. 16). Доку- Ф. 26. Оп. 1. Д. 64). Отдельно нужно отметить поментальный комплекс могильника небольшой, павший в архив Шмидта интересный документ — но зато хорошо представлен на фотографиях. В ру- дневник раскопок курганов, произведенных сокописных делах содержатся очень краткие (2 л.) трудниками «школы Г.З.У» в окрестностях Баймазаписи о раскопках (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 41) и несколь- ка и на горе «Куламбай-Ира» в 1928 г., вероятно, ко отдельных фотографий (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 54). под надзором Центрального музея Башкирии. Последние дублируются в фотоальбомах, на сним- В деле имеются рисунки находок и керамики (РО. ках зафиксированы: процесс раскопок (рис. 2); Ф. 26. Оп. 1. Д. 90). общие виды памятника (ФО. Отп. О.95/27–32); расРезультаты чищенные погребения с инвентарем и без него (№ 5, 7, 8, 9–11, 13–18, 20, 22–25; ФО. Отп. О.95/1–26); По итогам рассмотрения документов НА ИИМК археологические предметы, в том числе из рас- РАН мы приходим к выводу, что архивный обзор копок М.И. Смирнова и М.И. Касьянова (1921 г.) дает нам важные результаты по археологическим и случайных находок, хранящихся в фондах Цен- исследованиям Палеоэтнологического подотряда, трального Башкирского краеведческого музея (ФО. руководимого А.В. Шмидтом. Подотряд находился Отп. О.94/1–10). в составе Башкирской комплексной экспедиции Чандарское селище14 расположено напротив АН СССР (рук. С.И. Руденко). В 1928 г. Шмидт исслеодновременного ему Бахмутинского могильника довал городище Кара-Абыз, Бахмутинский могильна другом берегу реки. Разведочные работы были ник и Чандарское селище. Руденко провел отдельпроведены на селище и на возвышенности «Со- ные раскопки курганов у дер. Нурбаковой. В поколиный камень», которое Шмидт назвал городи- левой документации Башкирской экспедиции щем «древних чандарцев» (Шмидт, 1929. С. 23–24). выявлены значительные лакуны — отсутствуют В рукописных документах хранятся полевые за- отчеты, описи, чертежи, хотя, учитывая професписи разведки (РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 87); в фотоальбо- сионализм Шмидта, нет сомнений, что они были подготовлены, что побуждает нас заняться дополнительными эвристическими исследованиями. 13 Бахмутинский могильник находится на правом Имеющиеся неопубликованные данные открываберегу р. Уфимки, у дер. Бахмутино Надеждинской ют познавательный потенциал этих документов волости Уфимского кантона. как в археологическом направлении (переосмыс14 Чандарское селище находится на левом берегу ление документации старых раскопок), так и в ис­ р. Уфимки, на месте хутора Верхний Чандар ториографическом (изучение истории археологиБулекей-Кудейской волости Уфимского кантона. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 31 Рис. 1. Кара-Абызское городище. Вид с северо-запада. Башкирская экспедиция АН СССР. 1928 г. (НА ИИМК РАН. ФО. Отп. О.94/22) Fig. 1. Kara-Abyz hillfort. View from the north-west. Bashkir expedition of the USSR Academy of Sciences. 1928 (Scientific Archive IHMC RAS. Photo Department. О.94/22) Рис. 2. Раскопки Бахмутинского могильника (внизу в раскопе в кепке стоит А.В. Шмидт). Башкирская экспедиция АН СССР. 1928 г. (НА ИИМК РАН. ФО. Отп. О.95/27) Fig. 2. Excavations of the Bakhmutinsky burial (A.V. Schmidt is standing in the excavation below wearing a cap). Bashkir expedition of the USSR Academy of Sciences. 1928 (Scientific Archive IHMC RAS. Photo Department. О.95/27) 32 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии ческой науки). Это особенно важно для таких знаковых памятников, как городище Кара-Абыз и Бахмутинский могильник. Следует задуматься об археографической публикации этих материалов, чтобы широкий круг исследователей мог получить доступ к важному первоисточнику по истории археологической науки Башкирии. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 3. Д. 751: [Личное дело А.В. Шмид­ та. 31 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 5. Д. 346: [Трудовой список А.В. Шмидта. 4 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 123: [Раскопки А.В. Шмидта в Уральской области и Башкирии, 1928 г. Переписка; 2 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 140: [Раскопки С.И. Руден­ ко у дер. Нурбаковой (Токтыбаево) (Аргаяшский кантон). Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. Отчет. 7 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 3: [Археологические изыскания Музея антропологии и этнографии АН СССР. Уральская археологическая экспедиция АН СССР, 1924–1929 гг. 15 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 41: [Записи о раскопках могильника у с. Бахмутино (Надеждинская волость, Уфимский кантон). Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 2 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 54: [Фотографии могильников Башкирии. Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 6 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 64: [Археологические карты: культуры среднего железного и бронзового века Башкирии, районы Уральской области и Пермской губернии. 3 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 84: [Дневник раскопок на городище Кара-Абыз (с описью находок и фотографиями) (Благовещенская волость, Уфимский кантон). Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 176 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 85: [Опись находок из раскопок на городище Кара-Абыз (Благовещенская волость, Уфимский кантон). Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 31 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 86: [Отчет о работе Палеоэтнологического подотряда. Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 3 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 87: [Материалы по раскопкам Чандарского селища (Надеждинская волость, Уфимский кантон). Башкирская экспедиция АН СССР, 1928 г. 16 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 90: [Дневник раскопок курганов в окрестностях Баймака и на горе «КуламбайИра» (Таналыкская волость, Зилаирский кантон). Центральный Башкирский краеведческий музей, 1928 г. 12 л.] НА ИИМК РАН. РО. Ф. 26. Оп. 1. Д. 104: [Письмо П.А. Дмитриева к А.В. Шмидту, 5 сентября 1934 г. 1 л.] НА ИИМК РАН. ФО. Альбом О.94/1–38: [Фотографии Палеоэтнологического подотряда Башкирской экспедиции АН СССР (рук. А.В. Шмидт). 1928 г.] НА ИИМК РАН. ФО. Альбом О.95/1–42: [Фотографии Палеоэтнологического подотряда Башкирской экспедиции АН СССР (рук. А.В. Шмидт). 1928 г.] Алдашова, 2011 — Алдашова Е.Н. Роль Башкирской комплексной экспедиции АН СССР (1928–1932 гг.) в организации первых научно-исследовательских учреждений в Башкирской АССР // Вестник Самарского государственного университета. 2011. № 4 (85). С. 92–96. Археологические экспедиции..., 1962 — Археологические экспедиции ГАИМК и ИА АН СССР. 1919–1956 гг. Указатель / Отв. ред.: Н.Н. Воронин, М.А. Тиханова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. 263 с. Волкова, 2011 — Волкова Е.В. Место кара-абызских материалов среди культур раннего железного века Приуралья: историографический аспект // Вестник ТГГПУ. 2011. № 4 (26). С. 121–125. Иванова, 2007 — Иванова Е.В. Первые научно-исследовательские археологические темы ИИЯЛ БФ АН СССР и результаты их выполнения (1950-е годы) // УАВ. 2007. Вып. 6–7. С. 191–194. Каримов, 1986 — Каримов К.К. К истории Башкирской комплексной экспедиции Академии наук СССР (1928– 1932 гг.) // История СССР. 1986. № 2. С. 147–155. Каримов, 1998 — Каримов К.К. Руденко — руководитель Башкирской экспедиции Академии наук СССР (1928– 1930 гг.) // С.И. Руденко и башкиры. Уфа: Гилем, 1998. С. 40–52. Каримов, 2005 — Каримов К.К. Башкирская комплексная экспедиция // Башкирская энциклопедия: в 7 т. / Гл. ред. М.А. Ильгамов. Т. 1. А–Б. Уфа: Башк. энцикл., 2005. Кирюшин и др., 2004 — Кирюшин Ю.Ф., Тишкин А.А., Шмидт О.Г. Жизненный путь Сергея Ивановича Руденко (1885–1969) // Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. С. 9–20. Наука..., 1969 — Наука в советской Башкирии за 50 лет / Отв. ред. С.Р. Рафиков. Уфа: Башкирский филиал АН СССР, 1969. 580 с. Отчет АН-I/1928. 1929 — Отчет о деятельности Академии наук СССР за 1928 год. Т. I. Общий отчет / Сост. С.Ф. Ольденбург. Л.: Изд-во АН СССР, 1929. 350 с. Проценко, 2015 — Проценко А.С. История изучения караабызских древностей в XX веке (начальный этап изучения археологической культуры) // Известия Самарского научного центра РАН. 2015. Т. 17, № 3 (2). С. 559–566. Жизненный путь... Прил. 3, 2004 — Приложение 3. Документы и фотоматериалы // Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. С. 114–145. Руденко, 1916 — Руденко С.И. Башкиры: Опыт этнологической монографии. Ч. I: Физический тип башкир. Пг.: Тип. Якорь, 1916. 312 с. (ЗРГО по Отделению этнографии; Т. 43. Вып. 1). Руденко, 1925 — Руденко С.И. Башкиры: Опыт этнологической монографии. Ч. 2: Быт башкир. Л.: Тип. Якорь, I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 1925. 330 с. (ЗРГО по Отделению этнографии; Т. 43. Вып. 2). Тишкин, Шмидт, 2004 — Тишкин А.А., Шмидт О.Г. Годы репрессий в жизни С.И. Руденко // Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. С. 21–29. Шмидт, 1929 — Шмидт А.В. Археологические изыскания Башкирской экспедиции Академии наук (предварительный отчет о работах 1928 г.) // Хозяйство Башкирии. 1929. № 8–9 (приложение к журналу). С. 3–27. 33 Шмидт, 1930 — Шмидт А.В. Древний могильник на Кольском заливе // Кольский сборник. Труды антрополого-этнографического отряда Кольской экспедиции АН СССР / (Материалы Комиссии экспедиционных исследований АН СССР. Серия северная. Вып. 23). Ленинград: Изд-во АН СССР, 1930. С. 119–169. Юсупова, 2012 — Юсупова Т.И. Организация экспедиционной деятельности в Академии наук: 1921– 1930 гг. // ВИЕТ. 2012. Т. 33, № 4. С. 91–107. Documents of the Bashkir complex expedition of the USSR Academy of Sciences in the collection of the Scientific Archive of the IHMC RAS Olga V. Grigorieva15 For the first time, archival documents related to archaeological surveys carried out by the Paleoethnological suborder under the leadership of A.V. Schmidt have been published. In 1928, the researcher was engaged in his research at three ancient sites: the Kara-Abyz hillfort, the Bakhmutinsky burial and the Chandarskoe settlement. The suborder was a part of the Bashkir integrated expedition of the USSR Academy of Sciences, led by Sergey I. Rudenko. Rudenko only conducted separate excavations of the mounds near the village of Nurbakova. Currently, the materials from these studies are housed in the Scientific Archives of the IHMC RAS, making them inaccessible to the broader scientific community. The available unpublished data rediscover the cognitive potential of this documentary complex and suggest the need for its archaeological publication. Keywords: Bashkir Complex Expedition of the USSR Academy of Sciences, Sergey I. Rudenko, A. V. Schmidt, Kara-Abyz hillfort, Bakhmutinsky burial, Chandarskoe settlement, IHMC RAS, archival documents, photos 15 Olga V. Grigorieva — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8728-6053. 34 Лаборатория археологической технологии при С.И. Руденко (1953–1967): история воссоздания подразделения1 П.С. Дрёмова2 Аннотация. Статья посвящена истории деятельности Лаборатории археологической технологии (ЛАТ) — одному из структурных подразделений ЛО ИИМК / ЛОИА АН СССР. Направления работы ЛАТ в 1953–1967 гг., когда ее возглавлял С.И. Руденко, идейно наследуют вектору деятельности Института археологической технологии (ИАТ, 1919–1932) / Института исторической технологии (ИИТ, 1932–1938). Заложенные на предыдущем этапе принципы широкого применения естественно-научных методов при изучении археологических материалов, были положены в основу ЛАТ. В 1950-е гг. они были развиты и дополнены во многом благодаря привлечению специалистов естественно-научного профиля. Организационная деятельность С.И. Руденко способствовала возрождению перспективной области междисциплинарного сотрудничества в сфере археологической науки. Ключевые слова: Лаборатория археологической технологии (ЛАТ), С.И. Руденко, естественно­ научные методы https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.34-37 Лаборатория1археологической2технологии (ЛАТ) ИИМК РАН является прямой наследницей структурного подразделения с таким же названием ЛО ИИМК / ЛОИА АН СССР, образованного в 1952 г.3 С 1953 по 1967 гг. заведующим ЛАТ был 1 2 3 Исследование выполнено в рамках программы ФНИ ГАН по теме госзадания «Северная Русь в евразийском археологическом контексте: этнокультурное разнообразие и общие закономерности исторического развития в свете становления научных знаний» (FMZF-2025-0003). Полина Сергеевна Дрёмова — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9774-8995. В 1951 г. на базе ЛО ИИМК АН СССР был воссоздан Сектор археологической технологии; в следующем, 1952 г., получивший статус лаборатории. Первым заведующим был назначен М.П. Грязнов (1951–1952); с 1953 г. Лабораторию возглавлял С.И. Руденко (Зайцева, 2007. С. 93; 2013. С. 261). Однако, как следует из Постановления Президиума АН СССР № 58 от 28 января 1955 г. «О научной деятельности и состоянии кадров ИИМК АН СССР», «работавшая до войны в Ленинграде лаборатория археологической технологии до сих пор не функционирует, а дирекция Института не предпринимает никаких мер для ее восстановления» (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 901. Л. 3). Реальная деятельность ЛАТ началась в 1956 г., о чем свидетельствуют планы работ сотрудников лаборатории на этот год С.И. Руденко, заслуги которого в организации лаборатории и развитии направлений ее деятельности трудно переоценить. Почти 15 лет им велась активная работа, направленная на внедрение в археологию естественно-научных методов и привлечение специалистов технических дисциплин для проведения измерений и грамотной интерпретации результатов (Зайцева, 2013. С. 262–264; Лыжникова (Шмидт), Тишкин, 2009). Документы по деятельности ЛАТ сохранились не в полном объеме. В основном они содержатся в ф. 35 (Институт истории материальной культуры (ИИМК)) и ф. 312 (Институт истории материальной культуры (ИИМК)). Управленческая документация) Научного архива ИИМК РАН. Существенно дополнить данные о работе ЛАТ дают возможность материалы личного фонда С.И. Руденко (ф. 93), который находится на завершающей стадии научнотехнической обработки (Дрёмова, Мандрик, 2023). Специфика формирования фонда заключается в том, что он поступил в архив напрямую из ЛАТ. Состав фонда представлен материалами как самого С.И. Руденко (опись 1), так и его коллеги, химика-исследователя И.В. Богдановой-Березовской (опись 2). Анализ сохранившегося материала позволяет предположить, что после смерти С.И. Руденко его рабочий стол в ЛАТ с хранящимися в нем (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 902. Л. 1–5) и протоколы заседаний (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 903. Л. 1–9). I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность документами был передан И.В. Богдано­вой-Бере­зовской, а после ухода последней из лаборатории в 1974 г. все документы совокупно поступили в архив. Механическое разделение фонда на два разных не представляется возможным, поскольку большая часть отложившихся в его составе документов относится к работе ЛАТ и включает в себя планы работы, отчеты о деятельности, характеристики сотрудников ЛАТ и результаты их исследовательской работы (таблицы измерений и анализов, подготовительные материалы публикаций). Документы той части архивного фонда, которая относится к С.И. Руденко, позволяют рельефно обозначить заслуги его как заведующего ЛАТ. С.И. Руденко изначально рассматривал вверенную ему лабораторию как самостоятельный сектор в составе ЛО ИИМК АН СССР4. В связи с этим он предполагал увеличение финансирования на нужды ЛАТ. «Ответом» С.И. Руденко на упреки Президиума АН СССР в недостаточном взаимодействии со специалистами других научно-исследовательских институтов5 стало привлечение к работе ЛАТ крупнейшего специалиста в области радиохимии И.Е. Старика, а также ряда физиков, химиков и инженеров (Зайцева, 2007. С. 95–137; 2013. С. 263–276). Следует подчеркнуть, что Руденко видел прямую преемственность между Институтом археологической технологии (ИАТ)6 и ЛАТ, о чем свидетельствует совокупный обзор истории обоих структурных подразделений за 1919–1956 гг. В очерке под названием «Лаборатория археологической 4 5 6 Такая позиция С.И. Руденко представляется вполне оправданной: как и в других секторах ИА АН СССР и его Ленинградского отделения, сотрудники ЛАТ имели свои научные темы, регулярно проводили заседания, публиковали результаты исследований и даже выезжали в экспедиции (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 902. Л. 1–5). «Лаборатории ИИМК работают без должного контакта с другими институтами АН и в первую очередь с институтами Геологических наук, физи­ ческих проблем и Палеонтологическим» (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 901. Л. 3). ИАТ создан при РАИМК в 1919 г., спустя 10 лет, в 1929 г., был переименован в Технологическое отделение ГАИМК; с 1932 по 1937 гг. назывался Институт исторической технологии (ИИТ); в 1937 г. стал Лабораторией археологической технологии (ЛАТ) при ИИМК. В ходе структурной реорганизации ИИМК был выведен из его состава и упразднен (Платонова, 2018. С. 285 сл.). 35 технологии»7, который представлен в фонде автографом на 19 листах, с одной стороны, изложена история деятельности лаборатории на предыдущем этапе ее существования, а с другой — обозначены первоочередные задачи воссозданного подразделения. В их числе: пополнение штата квалифицированными специалистами, расширение помещений для размещения необходимой аппаратуры и организации нормальных условий работы, привлечение денежных средств для материально-технического оснащения лаборатории. «Генетическую» связь между ИАТ и ЛАТ С.И. Руденко понимал не только умозрительно: направления исследований воссозданной ЛАТ восходили к идейной канве и задачам, обозначенным ученым секретарем ИАТ М.В. Фармаковским, который настаивал на технологическом изучении археологических материалов, на изучении вопросов «диктуемых самим материалом» (Фармаковский, 1922. С. 2). Благодаря настойчивости вдохновителя ИАТ М.В. Фармаковского и организационной поддержке РАИМК/ГАИМК работы велись в соответствии с изложенными принципами и основывались на применении к археологическому материалу естественно-научных методов. Сотрудники лаборато­ рии вели масштабные исследовательские работы по изучению состава стекла, металлов, керамики и тканей. Прикладная деятельность ИАТ/ИИТ заключалась в реставрации и консервации как археологических предметов, добытых раскопками, так и памятников письменности, представленных на бумажных носителях (Платонова, 2018. С. 285–293). Преемственность между ИАТ/ИИТ и ЛАТ представляется недооцененной8. Например, Т.С. Паршикова в качестве начального этапа использо­ вания «данных естественных наук в гуманитарных исследованиях» предлагает выделять 1940– 1960-е гг., с акцентом внимания на работы лаборатории ЛО ИИМК / ЛОИА АН СССР при С.И. Руденко. Связь этих исследований с опытом применения естественно-научных методов для комплексного 7 8 Предположительно, эта работа не была опубликована: в списке научных трудов С.И. Руденко, составленном О.Г. Шмидт, она отсутствует (Шмидт, 2004). Г.И. Зайцева указывает ИАТ/ИИТ как предшественника ЛАТ, однако сравнительного анализа работ и направлений исследований этих структурных подразделений не приводит (Зайцева, 2007. С. 93; 2013. С. 261). 36 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии изучения монгольских коллекций П.К. Козлова не обозначена (Паршикова, 2019. С. 191 сл.). Между тем, личное участие С.И. Руденко9 в работе Комиссии РАИМК/ГАИМК по изучению и изданию материалов Монголо-Тибетской экспедиции создало условия для тесного взаимодействия с исследованиями ИАТ, которые предполагали широкое привлечение естественно-научных методов (Неизданный каталог…, 2023. С. 74–84). Возглавив ЛАТ согласно Приказу № 131 по ЛО ИИМК АН СССР от 3 октября 1953 г. (НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262. Л. 74), С.И. Руденко приступил к возрождению лаборатории, опираясь на памятный ему опыт работы с коллекциями МонголоТибетской экспедиции. Примечательно, что апробация и внедрение новых методов работы с археологическим материалом в 1920-е и в 1950–1960-е гг. проводились на схожих по представительности и сохранности комплексах предметов из текстиля, керамики, металла, дерева и т.д., а также органических остатков: в первом случае экспериментальный фонд составили находки из ноин-улинских курганов, во втором — из курганов скифского времени горного Алтая. Возрождение лаборатории, в которой нуждался институт археологического профиля, предполагало опору на опыт предшественников. С.И. Руденко, сотрудничавший с ИАТ в 1920-е гг. в ходе изучения коллекции ноин-улинских курганов, осознавал связь как структурно-организационную, так и идейную. Он продолжил исследования в области археологической технологии, дав импульс развитию новых методов в археологии, в частности радиоуглеродного датирования и спектрального анализа. Если в 1920-е гг. «душой всего дела», по выражению Н.И. Платоновой (Платонова, 2018. С. 285), стал М.В. Фармаковский, то в 1950–1960-е гг. эту же роль вдохновителя и активного борца за жизнь своего детища играл С.И. Руденко. 9 С материалами экспедиции П.К. Козлова работала и жена С.И. Руденко Н.М. Сунцова-Руденко, которая исполнила тушью на александрийской бумаге 31 рисунок предметов ноин-улинской коллекции (Неизданный каталог…, 2023. С. 92, 127, 132, 142–143, 202–213, 215–229). Другая серия рисунков (тушью и акварелью) тех же предметов, сде­ ланная Н.М. Сунцовой-Руденко в ходе подготовки ее мужем монографии «Культура хуннов и Ноинулинские курганы», отложилась в личном фонде С.И. Руденко в НА ИИМК РАН. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 35. Оп. 5. Д. 262: Личное дело С. И. Руденко; 134 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 901: Постановления Президиума АН СССР о научной и научно-организационной деятельности ЛО ИИМК. Копии; 21 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 902: План работы Лаборатории археологической технологии на 1956 г.; 5 л. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 312. Оп. 1. Д. 903: Протоколы №№ 1 и 2 Лаборатории археологической технологии; 9 л. Дрёмова, Мандрик, 2023 — Дрёмова П.С., Мандрик М.В. Обзор личного фонда С.И. Руденко (№ 93) в НА ИИМК РАН // «Поющие стрелы Маодуня»: хунну от неизвестности до империи: Материалы междунар. науч. конф., посвящ. 75-летию Сергея Степановича Миняева (1948– 2020) / Отв. ред.: Н.Н. Николаев, В.Б. Трубникова. СПб.: ИИМК РАН, 2023. С. 253–255. Зайцева, 2007 — Зайцева Г.И. Радиоуглеродная группа ИИМК РАН: история создания, современное состояние // Записки ИИМК РАН. 2007. № 2. С. 93–141. Зайцева, 2013 — Зайцева Г.И. Лаборатория археологической технологии и ее радиоуглеродная группа: история создания и современное состояние // Академическая археология на берегах Невы (от РАИМК до ИИМК РАН, 1919–2014 гг.) / Отв. ред. Е.Н. Носов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013. С. 261–279. Лыжникова (Шмидт), Тишкин, 2000 — Лыжникова (Шмидт) О.Г., Тишкин А.А. Деятельность С.И. Руденко по внедрению в археологические исследования естественно-научных методов // Роль естественно-научных методов в археологических исследованиях: посвящается 125-летию со дня рождения известного российского ученого Сергея Ивановича Руденко / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: АлтаГУ, 2009. С. 18–24. Неизданный каталог…, 2023 — Неизданный каталог ноинулинской коллекции. Архивные материалы. 1920– 1930-е гг. / Науч. ред. М.В. Медведева. СПб.: ИИМК РАН, 2023. 420 с. (Архивное наследие ИИМК РАН; Т. II). Паршикова, 2019 — Паршикова Т.С. Применение естественно-научных методов в археологических исследованиях на Алтае (1940–1960-е гг.) // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. 2019. № 25. С. 191–195. Платонова, 2018 — Платонова Н. И. Исследования в области археологической технологии в РАИМК/ГАИМК (1920–1930-е годы) // Памятники археологии в исследованиях и фотографиях (Памяти Галины Вацлавны Длужневской) / Отв. ред. Н.Ю. Смирнов. СПб.: ИИМК РАН, 2018. С. 285–293. Фармаковский, 1922 — Фармаковский М.В. Институт археологической технологии // Известия Института археологической технологии. Л., 1922. Вып. 1. С. 1–8. Шмидт, 2004 — Шмидт О.Г. Список научных трудов С. И. Руденко. Приложение 1 // Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. С. 94–104. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 37 Laboratory of Archaeological Technology at Sergey I. Rudenko (1953–1967): history of the recreation of the unit Polina S. Dryomova10 The article is dedicated to the history of the activities of the Laboratory of Archaeological Technology (LAT) — one of the structural subdivisions of LOIIMK/LOIA of the USSR Academy of Sciences. The directions of LAT’s work in 1953–1967, when it was headed by Sergey I. Rudenko, ideologically inherit the vector of the activities of the Institute of Archaeological Technology (IAT (1919–1932) / Institute of Historical Technology (IHT (1932–1938)). The principles established at the previous stage for the broad application of natural science methods to archaeological material formed the basis of LAT. In the 1950s, they were developed and supplemented largely due to the involvement of specialists with a natural science background. The organizational activities of S. I. Rudenko contributed to the revival of the prospects for interdisciplinary cooperation in the field of archaeological science. Keywords: Laboratory of Archaeological Technology (LAT), Sergey I. Rudenko, Natural Science Methods, Archival Documents 10 Polina S. Dryomova — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9774-8995. 38 Вера Михайловна Сунцова как хранитель исторической памяти о Сергее Ивановиче Руденко В.Б. Бородаев1 Аннотация. Публикуются отрывки из завершенных в 1995 г. «Воспоминаний Веры Михайловны Сунцо­ вой о Сергее Ивановиче Руденко», а также сведения о месте захоронения выдающегося ученого. Ключевые слова: воспоминания, место захоронения, С.И. Руденко, В.М. Сунцова https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.38-42 Вера1Михайловна Сунцова (1909–1999) — младшая сестра Нины Михайловны Сунцовой (1904–1982), которая в 1925 г. стала женой Сергея Ивановича Руденко. С этого времени и вплоть до кончины ученого в 1969 г. Вера Михайловна была частым гостем в семье сестры. Помимо родственных связей ее сближали с Сергеем Ивановичем профессиональные интересы. Вера Михайловна хорошо рисовала, работала художницей в ИИИМК и в издательстве АН; она пять раз ездила с Руденко на Алтай, участвовала в раскопках знаменитых курганов Пазырыка, Башадара и Туэкты, многими ее рисунками иллюстрированы книги Сергея Ивановича. Когда я в 1983 г. заинтересовался биографией С.И. Руденко, Нины Михайловны уже не было в жи­ вых, материалы домашнего архива хранились у Веры Михайловны Сунцовой. Не помню, как мне удалось найти ее почтовый адрес, на который отправил свое первое письмо. Вскоре пришел ответ, завязалась неспешная переписка, продолжавшаяся в течение 10 лет. Постепенно Вера Михайловна стала присылать мне в Барнаул некоторые материалы, рассказывающие о жизни и научной деятельности Сергея Ивановича. Опираясь на эти источники, в 1985 г. я написал заметку к 100-летию С. И. Руденко — мой первый опыт научной биографистики, позднее продолженный (Бородаев, 1986; 1996). По мере работы стало ясно, что необходимо создать максимально полную библиографию трудов Сергея Ивановича. Я понимал, что в Барнауле мне такой список не составить — слишком многогранным и плодотворным было творчество ученого, а время интернета тогда еще не наступило. Поэтому я начал настойчиво просить Сунцову 1  Вадим Борисович Бородаев – Алтайский государственный педагогический университет, ул. Молодёжная, д. 55, Барнаул, 656031, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9543-0596. взяться за такую работу. Сначала отправил ей свой неполный список, затем посылал вопросы по отдельным изданиям, особенно зарубежным. Вера Михайловна ходила в библиотеки, уточняла, находила многие пропущенные публикации. Она успешно довела нелегкое дело до конца: составленный Сунцовой библиографический указатель был издан в 1986 г. в Уфе (Сунцова, 1986). Вскоре я получил от нее бандероль с десятком этих брошюр, которые дарил потом в библиотеки и друзьям-археологам. После такого успеха я стал просить Веру Михай­ ловну написать воспоминания о Сергее Ивановиче Руденко. Документальная канва его биографии отложилась в архивах, а каким запомнился он близкому человеку, который был знаком с уче­ным без малого полвека? Понадобился не один год, чтобы убедить Веру Михайловну изложить на бумаге запечатленное в памяти. Лишь в 1995 г. ее рукописные заметки кто-то из знакомых превратил в машинописный текст. К сожалению, ограниченный объем статьи в сборнике требует слишком краткого изложения, не позволяя рассказать читателям ни историю нашего эпистолярного общения, ни обстоятельства появления в Барнауле обширного фонда Сергея Ивановича Руденко и печатных мемуаров Сунцовой. Я посчитал, что, спустя 30 лет после создания этих записок, важнее дать слово их автору и впервые издать, хотя бы фрагментарно, некоторые отрывки из машинописного текста на 20 листах, заверенного Верой Михайловной. Из воспоминаний В.М. Сунцовой о Сергее Ивановиче Руденко «1. Семья, путешествия, брак с Ниной Михайловной Родился он в 1885 году в Харькове, умер в 1969 го­ду в Ленинграде. Роста Сергей Иванович был чуть больше среднего, всегда подтянут, опря- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность тен. Мягкое выражение лица, мягкий голос, приветлив в обращении с людьми, молодежи всегда помогал в са­мостоятельной работе. Чем-то недовольный, сдвигал брови, топорщил усы. Я тогда его боялась. Был привлекателен людям. Сергей Иванович любил мягкий украинский юмор, употреблял поговорки и пословицы. "Сам рудый быв, в жены руду жинку взяв, народились малесеньки, так те усе рудесеньки". С женой был ласков, никогда с ней не расставался. Сергей Иванович никогда ни о ком не отзывался плохо, на злые выпады против него продолжал спокойно работать; работал, и успех был с ним. Главное было то, что Сергей Иванович был предан чистой науке; чуждый стяжательству, честолюбию, не добивался наград, но заслуживал их. В своих намерениях был тверд, преодолевал тяжелые препоны и доводил дело до конца [подчеркнуто автором. — В.Б.]. <...> У Сергея Ивановича было два брата — Дмитрий, благородный и благодушный, и Александр, он всегда любил пожить. Были и две сестры, Ольга и Наталья. Все трое братьев имели ружья и были охотниками, добывали зайцев и уток. Все пошли в науку: старший, Дмитрий2, работал в институте у Вологдина, Александр из сельского хозяйства выбрал картофель. Братья были давно женаты, а Сергей Иванович был все время в разъездах, охватывая необъятное. Последовал цикл путешествий. Он был в Египте и Палестине, в древней Ассирии и Ашшуре (львы, идущие чередой на стене), на Дальнем Востоке, в Индии, на Кавказе и т.д. Накапливая знания, приглядывался к останкам погибших государств и городов, к древним дорогам. В это время Сергей Иванович стал магистром географии. <...> Достиг Сергей Иванович и Тибета. Он беседовал с Далай-ламой, после беседы Далай-лама подарил ему великолепные вещи искусства и мастерства. Сергей Иванович их увез и передал в коллекцию Этнографического музея3; он 2 3 Судя по материалам следственного дела, старшим был Александр (Жизненный путь…, 2004. С. 118, док. 7). Имеется в виду Этнографический отдел Русского музея. 39 был тогда заместителем директора по науке и жил во дворе Этногра­фического музея. В 1925 году Сергей Иванович женился на своей ученице по университету Нине Михайловне Сунцовой. Она окончила университет по истории искусств и Академию художеств, живописный факультет. У них была большая разница в го­дах, но они подходили друг к другу серьезностью интересов. У Нины Михайловны был всегда пристальный интерес к книгам. <...> Нина Михайловна ездила с мужем во все экспедиции, даже к китайской границе. Она знала языки и содействовала его росту в изоискусствах. Они были везде вместе. "Малесеньких" у них не было. У них была не оседлая жизнь. 2. Этнографические экспедиции Преданность науке и истовое служение ей воодушевляли Сергея Ивановича Руденко на настойчивые и огромные усилия, которые надо было приложить для достижения намеченной цели. Он работал, работал, и успех был за ним. <...> Сергей Иванович тонул во льдах, замерзал, горел в лихорадке, живя в чумах с жителями разных народностей, много ездил, все для самоотверженного спасения часто гибнущего научного материала. Собрал сотни и тысячи экспонатов для Этнографического отдела Русского музея. Сотрудники говорили, куда не обратись, всюду добыто Руденко. Эта работа была оценена Географическим обществом большой серебряной медалью "За полезные труды". 3. Арест и годы заключения [Вскоре после того, как С.И. Руденко арестовали] Кто-то шепнул Нине Михайловне, что завтра Сергея Ивановича отправят с вокзала. Она ждала и увидела, что его ведут, кинулась к нему. Их разняли, и увиделись они только в Медвежьей горе, в лагерях. <...> Через полгода жене сообщили, что Руденко застрелен при попытке к бегству. Это было нелепо для Сергея Ивановича. Позже сообщили, что это была ошибка, то был однофамилец. Руденко была определена ссылка на 10 лет. Нина Михайловна была молода, хороша и предана мужу. Она поседела в 26 лет. Когда она навещала мужа, заключенные спешили разыскать Сергея Ивановича и оказать Нине Михайловне хоть какую-то услугу. 40 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Но Сергей Иванович пробыл там не 10 лет, а три года. Он сразу же быстро понял, что он может сделать нужное здесь. Нина Михайловна присылала по его заказу книги из Публичной библиотеки, а он наблюдал и работал, и своим взглядом с новой точки зрения сделал открытие в теории озерной волны, что было связано с тем, что могло угрожать строительству канала. Потом он расширил открытие — защитные сооружения получили надежные подкрепления. Строительство Беломор-Балтийского канала было успешно завершено. На тему гидрологии Сергей Иванович написал 18 статей4, а позже, в эвакуации, защитил докторскую диссертацию. <...> После перевода в Институт археологии, в эвакуации в Елабуге, была им написана докторская диссертация и защищена в Москве. Все документы об этом хранятся в архиве всесоюзной Академии наук. 4. Работа после освобождения Реабилитация пришла через 27 лет. В ней напечатано: "За отсутствием состава преступления". Судила тройка, не имеющая на то юридических прав. Дело было сфабриковано на основании ложных доносов. <...> После реабилитации все, как будто, затихло. Но было какое-то подспудное недоброжелательство в коллективе, но коллектив этот был непонятен: кто лучше, кто хуже; как в темной воде плавают какие-то рыбы, меж ними могут быть и ядовитые. Как-то я пришла в Институт и увидела такую картину. Идет по залу Сергей Иванович прямо, смотрит прямо, подняв голову, и к нему, забегая то слева, то справа, униженно топчется, держась за помочи, А. Бернштам: "Сергей Иванович, меня бес попутал! На меня так давили, так давили! Я испугался, Сергей Иванович!" Это он написал гнусную статью "Руденковщина"5. Я заметила в Сергее Ивановиче презрение. А Сергей Иванович идет все прямо, ни на кого и ни на что не смотрит. И так всегда, каких бы 4 5 В библиографии С.И. Руденко, составленной В.М., названо десять статей по гидрологии (Сунцова, 1986. С. 8–9). Возможно, упомянутое здесь число 18 — следствие ошибки при перепечатке рукописи. Речь идет о статье А.Н. Бернштама (1910–1956), опубликованной в Сообщениях ГАИМК после осуждения С.И. Руденко (Бернштам, 1932). явных или тайных не было злобных нападок или подвохов, он никого не обвинял, ни о ком не отзывался плохо за явное вредительство. Он шел по жизни прямо и работал, и работал. И эта добрая работа нивелировала, разжижала яд злобы и зависти. 5. «Сергей Иванович в обычной жизни» Сергей Иванович в обычной жизни <...> был неоднозначным человеком. Однозначным было его отношение к науке, работе. <...> Мы с мужем жили близ филармонии. Я выбирала концерты, брала билеты себе и сестре, а на лучшее — и вместе с Сергеем Ивановичем. Он делал жалобное лицо: "Меня ведут на концерт!» И вот концерт Анни Фишер (Венгрия). Мы пришли, разделись, и тут выяснилось, что Сергей Иванович и Нина Михайловна выбросили новые билеты, сохранив старые. Я пошла к ад­ министратору, объяснила. Мне сказали: "Занимайте ваши 4 места". Сергей Иванович сказал: "Вера, Вы уж садитесь, пожалуйста, на потерянные места". Я уселась спокойно. Сергей Иванович застеснялся: вдруг проверят, а он безбилетник! Профессор, ученый, известный во всем научном мире. Скромность, стеснительность! Ученые из других стран присылали ему в подарок свои книги, не зная адреса, и доходили книги: "Россия. Ленинград. Сержу Руденко". Я, радостно взволнованная, спросила Сергея Ивановича про концерт: «Правда, очень хорошо!» Он ответил: "Да, очень хорошо — я продумал всю вторую главу!" [подчеркнуто автором. — В.Б.]. <...> Сергей Иванович был нетребователен к еде, но был неукоснителен в режиме. Все должно быть вовремя. Работал за столом с утра, прохаживался по комнате, иногда ненадолго ложился, и опять все повторялось. Сергей Иванович любил солнце, грелся на нем с открытой головой, до последнего времени. Любил прекрасную погоду, любовался ею, перевидал много. Сергей Иванович был сам обаятельным человеком. Если нам приходилось где-то останавливаться переночевать, отдохнуть от дороги, Сергей Иванович спускался из кабины грузо- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность вика к хозяевам, немного поговорив, коснувшись своей работы и цели, приветливо обращался и с шуточкой; его добрая энергия создавала радостное настроение, нас принимали передохнуть. <...> Когда все было написано, иллюстрировано, напечатано, у Сергея Ивановича бродила идея поработать в Кош-Агаче. Он подумывал об экспедиции. Спросил меня: "Вы, Вера, поедете?" Я закричала: "Поеду, поеду!" Сергей Иванович спросил Нину Михайловну — поедет ли? Она отказалась наотрез. Устала и была уже захвачена бронхиальной астмой, и сердце, и легкие. 15 экспедиций! А у меня только пять. Экспедиция не состоялась. Появились нездоровья. Наверное, и труды жизни. Но, может быть, и злоба все-таки влияла на сердце. <...> Если Нина Михайловна задерживалась в городе, Сергей Иванович стоял, опершись на калитку, и вглядывался в дорогу, не отходя от места. В больнице мы ухаживали по очереди. Я собралась, была готова ехать; меня отстранили, сказали — едет студент, работавший у нас в экспедиции. Студент не приехал. У Нины Михайловны сломался замок, она просила чужого юношу, он залез с переулка, открыл форточку, открыл ей дверь, но было поздно. Сергей Иванович ждал, волновался. Ночью у него был второй инфаркт, и он умер» (Государственный архив Алтайского края. Фонд Р–1971 «Щеглова Татьяна Кирилловна». Неописанные материалы)6. В моем архиве сохранился рукописный листок, датированный 25.11.1994 г., на котором записано: «Из письма В. М. Сунцовой, лето 93 г.: "Похоронен в Ленинграде на Шуваловском кладбище, близ вокзала по Финляндской дороге — на горе, в конце Косой дорожки над озером. Знают эту нашу семейную могилу (мать7, Нина Михайловна с Сергеем Иванови6 Выражаю признательность Т.К. Щегловой за согласие на публикацию документа из ее личного фонда. 7  Ее отцом, дедом Нины и Веры Сунцовых, был Александр Иванович Шишокин — купец-лесо­ промышленник из г. Козмодемьянска. Эти сведе­ ния сообщил мне в письме от 20.05.2008 г. 41 чем и мой муж, проработавший в Гос. Русском музее 50 с лишним лет Новоуспенский Николай Николаевич), поэтому и знают эту могилу сотрудники Отдела живописи Русского музея — Шувалова Ирина Николаевна — т. р. 219-16-11 и Валентина Павловна Князева — тот же служебный тел. Ехать на кладбище до станции Шувалово с Финляндского вокзала". Все. Это — последнее письмо от В.М.». В июне 1999 г., во время работы в архивах СанктПетербурга, я в выходной день ездил на Шуваловское кладбище в надежде разыскать могилу Сергея Ивановича Руденко. Но спросить там было некого, а размеры кладбища и количество погребенных подавляли. Быстро пришло понимание, что найти в одиночку, «наскоком», у меня шансов нет; после чего уехал назад. Веры Михайловны в то время уже не было в жи­вых, она скончалась за несколько месяцев до моего приезда. Когда я пришел на Набережную канала Грибоедова в дом 2-Б, квартира 93 была заперта. Однако в последний путь провожали Веру Михайловну Сунцову не сотрудники Русского музея, я там спрашивал. Кто ее хоронил и где, мне выяснить так и не удалось — вроде бы какой-то дальний родственник-наследник. Разнообразные материалы, связанные с жизнью и деятельностью С.И. Руденко, которые были переданы Верой Михайловной в Барнаул, сейчас хранятся в Музее истории литературы, искусства и культуры Алтая (Ишутина, 2009), а также в крае­ ведческом музее (Филиппова, 2020). Бернштам, 1932 — Бернштам А.Н. Идеализм в этнографии (Руденко и руденковщина) // Сообщения ГАИМК. 1932. № 1–2. С. 22–27. Бородаев, 1986 — Бородаев В.Б. С.И. Руденко и Алтай // Скифская эпоха Алтая: Тез. докл. к конф. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 1986. С. 3–9. Бородаев, 1996 — Бородаев В.Б. Руденко Сергей Иванович // Энциклопедия Алтайского края: в двух томах. Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1996. Т. 2. С. 316–317. Жизненный путь…, 2004 — Жизненный путь, творчество, научное наследие Сергея Ивановича Руденко и деятельность его коллег / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. 148 с. Ишутина, 2009 — Ишутина Е.Н. Тематическое собрание «Археологические экспедиции С.И. Руденко на Алтае» // известный марийский краевед Арнольд Валенти­ нович Муравьев (1936–2016), основатель «Музея купеческого быта» в Козмодемьянске. 42 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Путеводитель по фондам и собраниям Государственного музея истории литературы, искусства и культуры Алтая. Барнаул: ГМИЛИКА; Алтайский дом печати, 2009. С. 218–219. Сунцова, 1986 — Сунцова В.М., сост. Сергей Иванович Руденко: библиографический указатель. К 100-летию со дня рождения / Отв. ред. и авт. предисл. Н.В. Бикбула­ тов. Уфа: Изд-во БФАН СССР, 1986. 26 с. Филиппова, 2020 — Филиппова О.Г. Материалы о С.И. Руденко в коллекциях Алтайского государственного краеведческого музея (Россия) // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2020. Вып. 26. С. 14–20. Vera Mikhailovna Suntsova as a keeper of historical memory about Sergey Ivanovich Rudenko Vadim B. Borodaev8 Excerpts from Vera Mikhailovna Suntsova’s Memories of Sergey Ivanovich Rudenko, completed in 1995, are published, as well as information about the burial place of the outstanding scientist. Keywords: memoirs, burial place, Sergey I. Rudenko, Vera M. Suntsova 8 Vadim B. Borodaev — Altai State Pedagogical University, 55 Molodezhnaya St., Barnaul, 656031, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9543-0596. 43 Портретные изображения С.И. Руденко и сюжетные зарисовки с его участием в творчестве Н.М. и В.М. Сунцовых О.Г. Филиппова1, А.А. Тишкин2, С.М. Киреев3 Аннотация. В публикации представлены различные аспекты визуализации жизненного пути извест­ ного советского ученого Сергея Ивановича Руденко через призму творчества нескольких художников. Демонстрируется один из ранних портретов, выполненных в цвете (1928 г., Н.М. Руденко). Большая серия работ выполнена непосредственно с натуры во время экспедиционных работ на Алтае. Несколько портретных изображений было сделано в 1954 г. (Г.С. Верейский, С.А. Астра-Гречуха, Н.М. Руденко). Подчеркнута важность дальнейшего изучения музейных и архивных фондов, связанных с деятельностью С.И. Руденко. Ключевые слова: С.И. Руденко, архив, музей, экспедиции, сюжетные зарисовки, портреты https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.43-45 В120252г.3исполняется 140 лет со дня рождения известного ученого — этнографа, географа, антрополога, археолога, доктора технических наук Сергея Ивановича Руденко. Результатами его экспедиционных и исследовательских работ являются не только многочисленные музейные коллекции, но и научные труды, изданные в нашей стране и за границей. Активная деятельность Сергея Ивановича нашла отражение в виде сохранившихся документов в целом ряде государственных учреждений России. Отметим Научный архив ИИМК РАН, архив РЭМ, Государственный архив Томской области, СПбФ АРАН и др. Жизненный путь и научная деятельность С.И. Руденко отражены в публикациях Л.Ю. Китовой, Н.И. Платоновой, А.М. Решетова, А.А. Тишкина, О.Г. Шмидт (Лыжниковой) и многих других. Исследователи в основном привлекали письменные источники (личные дела, анкеты, деловая переписка, документы делопроизводства, экспе1 2 3 Ольга Григорьевна Филиппова — Барнаульская классическая школа, 656043, Змеиногорский тракт, д. 45А, Барнаул, 656045, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7859-0942. Алексей Алексеевич Тишкин — Алтайский государственный университет, пр-т Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. Сергей Михайлович Киреев — Национальный му­ зей Республики Алтай им А.В. Анохина, ул. ЧоросГуркина, д. 46, Горно-Алтайск, 649000, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. диционные дневники и отчеты, планы объектов, чертежи и др.), а также разные фотографии. Гораздо реже используются художественные произведения (графические рисунки, этюды, живописные работы, литографии и др.). Особое место в этом перечне занимают портретные изображения самого С.И. Руденко, а также сюжетные зарисовки. Данному вопросу посвящена настоящая публикация. Самый ранний портрет, выявленный авторами, выполнен Н.М. Руденко (1904–1982), супругой Сергея Ивановича, в 1928 г. Миассе на Южном Урале. Нина Михайловна (в девичестве Сунцова) получила профессиональное образование на курсах Высших художественно-технических мастерских с 1921 по 1926 гг. и являлась членом Ленинградской организации Союза художников РСФСР (Нечволода, 2023. С. 117). С 1925 г. она была постоянной участницей экспедиций С.И. Руденко, в ходе которых выполняла пейзажные этюды, делала рисунки археологических и этнографических находок. В 1928– 1930 гг. Сергей Иванович возглавлял экспедицию на Южном Урале в Башкирской АССР, организованную Государственной академией истории материальной культуры, Башкирской комиссией АН СССР и Центральным музеем Башкирии. В настоящее время в собрании Государственного музея истории литературы, искусства и культуры Алтая (г. Барнаул) хранится «Портрет профессора С.И. Руденко» (ГМИЛИКА. КП 215/151). Он входит в коллекцию, переданную сестрой Нины Михайловны Верой Михайловной Сунцовой (1909–1999). Это погрудный портрет Сергея Ивановича (рис. 1, 1), на котором исследователь изображен в светлокоричневой шляпе, одетый в белую рубашку с фио­ летовым галстуком в узкую зеленую полоску. Фоном 44 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Рис. 1. Портреты С.И. Руденко по материалам ГМИЛИКА, АГКМ, НРМА Fig. 1. Portraits of Sergey I. Rudenko based on materials from the collection of GMILIKA, AGKM, NRMA на заднем плане выступает зеленая поляна и зарос­ ли кустарника. В левом нижнем углу есть надпись: «1928 г. Miасово оз.». Работа выполнена на бумаге акварельными красками с сохранившимися изначальными карандашными набросками. На ней мы видим Сергея Ивановича в образе молодого, серьез­ ного ученого. В ГМИЛИКА также хранится серия различных зарисовок, выполненных сестрами Сунцовыми в археологических экспедициях на Алтае. Известным графическим портретом Сергея Ива­ новича Руденко, выполненным в более поздний период (1954 г.), является работа Георгия Семе­новича Верейского (1886–1962), мастера советской графики, Народного художника РСФСР (1962), Лауреата Сталинской премии второй степени (1946), действительного члена Академии художеств СССР. В собра­ нии Алтайского государственного краеведческого музея (г. Барнаул) имеется негатив, выполненный с данного портрета (рис. 1, 2) (АГКМ. ОФ 14722/9. НФ 1357/6) (Филиппова, 2020. С. 16). Порт­рет С.И. Руденко создан художником в технике литографии. В настоящее время он хранится в МБУК «Нижнетагильский музей изобразительных искусств» (г. Ниж- ний Тагил), куда поступил в 1962 г. незадолго до ухо­ да из жизни художника. В учетных документах обозначен автор данного портрета — Георгий Семе­ нович Верейский, но не указана личность запечатленного ученого. Три графические работы с изображениями С.И. Руденко (рис. 1, 3–5) выполнены художником Сергеем Алексеевичем Астрой-Гречухой (1903–1958) и хранятся в собрании Национального музея Республики Алтай им. А.В. Анохина (НМРА, г. ГорноАл­тайск). На них Сергей Иванович отражен во время чтения лекции в Доме Советов 25 мая 1954 г. в г. Горно-Алтайск. В 1954 г. он возглавлял Алтайскую экспедицию Института истории материальной культуры Академии наук СССР и производил раскопки в долине р. Урсул. Все три изображения выполнены на бумаге, имеют автограф художника, надписи и дату. Эти работы выполнены с натуры в характерной для автора манере с нотками шаржа. С.А. Астра-Гречуха являлся профессиональным художником, приехавшим на Алтай в 1939 г. (Из автобиографии…, 2010. С. 349–350). В довоенные годы он работал худож- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность ником в редакции газеты «Красная Ойротия», директором областного художественного училища, в 1941–1942 гг. выполнял эскизы агитплакатов для «Окон ТАСС» (Федотов, 2020). Публикуемые портреты сопровождает авторская надпись «Профессор С.И. Руденко гробокопатель Пазырыкских курганов». Их объединяет общий ракурс, с которого они выполнены, — Сергей Иванович изображен в полупрофиль, одет в пиджак с галстуком, на гла­ зах — очки. В собрании НРМА также имеются разные сюжетные зарисовки, на которых запечатлен С.И. Руденко во время экспедиционных исследований на Алтае. Отметим три автолитографии, выполненные Н.М. Руденко во время изучения Пазырыкских курганов в 1948 г.: «Расплата с рабочими на археологических раскопках Пазырык» (НМРА. КП ОФ 10707/6); «Раскопки курганов Пазырык. Снятие кожи с татуировкой» (НМРА. КП ОФ 10707/7); «Раскопки курганов Пазырык. Выемка изо льда тела татуированного вождя. Курган-2» (НМРА. КП ОФ 10707/8). Данные работы входят в серию произведений, на которых зафиксированы как отдельные этапы раскопок, так и моменты бытовой экспедиционной жизни. Большая часть выявленных и перечисленных портретных изображений С.И. Руденко и сюжетных зарисовок с его участием хранятся в музеях Барнаула и Горно-Алтайска. Коллекции, отражающие жизненный и научный путь Сергея Ивановича, сформированы на Алтае во многом благодаря ак- 45 тивному сотрудничеству музеев и местных краеведов с Верой Михайловной Сунцовой, сестрой Нины Михайловны Руденко. Художественные произведения создают общий образ Сергея Ивановича, как ученого. На них можно увидеть его в разные годы, а также в разных местах и ситуациях. Дальнейшее изучение обозначенной темы может быть продолжено в ходе исследований в музейных и архивных собраниях других учреждений России. Это позволит выявить другие художественные произведения и новых авторов, открыть для современников различные страницы жизненного пути известного ученого, отразить уникальные аспекты развития отечественной науки. Нечволода, 2023 — Нечволода Е.Е. Акварель Н.М. Сунцовой-Руденко из архива Р.Г. Гузеева // Известия УНЦ РАН. 2023. № 4. С. 117–118. Из автобиографии…, 2020 — Из автобиографии Сергея Алексеевича Астры-Гречухи // БЫЛА ВОЙНА…: Сборник архивных документов 1941–1945 гг. / Гл. ред. А.Н. Гавриков. Горно-Алтайск: Комитет по делам архивов Республики Алтай, 2010. С. 349–350. Федотов, 2020 — Федотов А.В. Творческое наследие художника С.А. Астры (1903–1958) в собрании ГХМАК // Искусство для победы / Отв. ред.: М.Ю. Шишин и др. Барнаул: Алтайский дом печати, 2020. С. 51–55. Филиппова, 2020 — Филиппова О.Г. Материалы о С.И. Руденко в коллекциях Алтайского государственного краеведческого музея (Россия) // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2020. Вып. XXVI. С. 14–20. Portrait images of Sergey I. Rudenko and story sketches featuring him in the creative work of N.M. and V.M. Suntsovs Olga G. Filippova4, Alexey A. Tishkin5, Sergey M.Kireev6 This publication presents various aspects of the life of the renowned Soviet scientist Sergey Ivanovich Rudenko as seen through the prism of the work of several artists. It features one of the earliest colour portraits of Rudenko (1928, N.M. Rudenko). A large series of works was created directly from life during expeditions to Altai. Several portrait images were made in 1954 (G.S. Vereisky, S.A. Astra-Grechukha, N.M. Rudenko). The article emphasises the importance of further study of museum and archival collections related to the activities of Sergey I. Rudenko. Keywords: Sergey I. Rudenko, archive, museum, expeditions, sketch drawings, portraits 4 5 6 Olga Grigorievna Filippova — Barnaul Classical School, 45A Zmeinogorskaya Road, Barnaul, 656045, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7859-0942. Alexey Alexeevich Tishkin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. Sergey Mikhailovich Kireev — A.V. Anokhin National Museum of the Altai Republic, 46 Choros-Gurkin Str., Gorno-Altaysk, 649000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 46 Интерпретация археологического материала Южного Урала С.И. Руденко в контексте современного археологического знания В.А. Иванов1 Аннотация. В своей классической монографии «Башкиры. Историко-этнографические очерки» С.И. Руденко дает краткий исторический очерк древней и средневековой истории Южного Урала, опираясь на известные в то время археологические источники. Это вводный дискурс, предваряющий изложение истории башкир до начала XX в. Поэтому археологический материал автор освещает поверхностно и интерпретирует его в соответствии с общим контекстом истории Восточной Европы. В анализ и систематизацию археологических данных автор не углублялся. Ключевые слова: савроматы, сарматы, тиссагеты, аланы, печенеги, торки https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.46-48 Свое1имя в отечественной и мировой археоло- кочевавших в степях региона2, и их северных гии С.И. Руденко увековечил раскопками «царских лесных соседей — носителей ананьинской кульскифских» курганов на Алтае (Руденко, 1953; 1956). туры, которых исследователь отождествлял с «тисТерритория Южного Урала не являлась объектом сагетами» Геродота. С «тиссагетами» С.И. Руденко его археологических изысканий, поэтому в исто- связывал и памятники раннего железного века рии южноуральской археологии как исследова- в среднем течении р. Белой — городища Кара-Абыз, тель-полевик С.И. Руденко не фигурирует. Здесь Уфимское (Чертово), Охлебининское, Воронки3. он был и остается основоположником научной Очевидно, следуя точке зрения А.В. Збруевой и этнографии башкирского народа. Г.В. Юсупова4 — основным тогда исследователям В 1955 г. выходит в свет его классическая моно- ананьинской культуры в Предуралье — С.И. Руграфия «Башкиры. Историко-этнографические денко перечисленные памятники относил к т.н. очерки» (Руденко, 1955). Глава II указанной моно- уфимской культуре, представляющей, по мнению графии представляет собой «Краткий историче- названных исследователей, локальный вариант ский очерк», в котором С.И. Руденко излагает свое ананьинской культуры (Руденко, 1955. С. 23–24). видение истории Башкирии, начиная с самых В первой половине 1950-х гг. эпоха Средневедревнейших времен. Естественно, в основу его ковья в регионе была отражена в единичных, построений начальных этапов истории края легли территориально разрозненных и хронологически известные к тому времени археологические мате- разновременных памятниках: Бахмутинском мориалы, полученные и в историко-археологическом гильнике и находящимся рядом с ним Чандарском контексте отображенные археологами: С.Н. Биби- поселении, погребениях под зданием медицинковым, Л.Я. Крижевской — по эпохе камня, ского института. Последние, по мнению автора, К.В. Сальниковым, О.А. Кривцовой-Граковой — по «по культурному облику <…> имеют много общего эпохе раннего металла, Н.И. Булычевым, А.А. Иес­ с памятниками сармато-аланов», хотя вещи лессеным, М.И. Ростовцевым и А.В. Збруевой — по ного происхождения в этих комплексах также раннему железному веку. имеются (Там же. С. 26). Археологические памятники эпохи раннего железного века, исследованные на Южном Урале к началу 1950-х гг., были известны С.И. Руденко. На 2 Правда, в качестве примера автор упоминает кур­ганы, исследованные к тому времени на тер­страницах своей книги он называет савроматов, ритории Чкаловской (Оренбургской) области, но высказывает уверенность, что такие же памят­ ники будут найдены и на территории Башкирии (Руденко, 1955. С. 22). 1 Владимир Александрович Иванов — Институт ар­3 Которые впоследствии будут номинированы как хео­логии им. А.Х. Халикова АН Республики Татарпамятники караабызской культуры. стан, ул. Бутлерова, д. 30, Казань, 420012, Россий4 Г.В. Юсупов был ответственным редактором моно­ская Федерация; e-mail:

; графии С.И. Руденко. ORCID: 0000-0002-7243-2588. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Небольшое количество археологических памятников и яркие «эксклюзивные» предметы — фиалы с р. Юрюзани, серебряные блюда из Прохоровских курганов, сасанидские чаши с территории Уфы — направили внимание С.И. Руденко не на этнокультурные интерпретации имеющегося материала, а на культурные связи населения Предуралья с Северным Кавказом и Передней Азией. В чем автор был уверен, это в аланской принадлежности Левашовского (Стерлитамакского) могильника (Там же. С. 29). А «большое число вещей, аланского типа, находимых в разных местах Башкирии5, свидетельствуют о том, что в эпоху VII–IX вв. н.э. племена, населявшие Башкирию, если и не были подчинены хазарам, то находились в тесном с ними товарообмене» (Там же). В настоящее время мало у кого из исследователей средневековой археологии Южного Предуралья вызывает сомнение угорско-мадьярская этническая принадлежность Стерлитамакского (Левашовского) могильника. Вместе с тем, известно сейчас и то, что на территории современной Башкирии и Пермского края в погребальных памятниках караякуповской, ломоватовской, неволинской культур собрана коллекция предметов, имеющих прямые аналогии в салтово-маяцких (хазарских) древностях (Иванов, Чичко, 2016; Белавин, Крыласова, 2022). И хотя их количество и плотность распространения в регионе с большим трудом может быть интерпертировано как отражение торговых связей предуральского населения с хазарами, но сам факт хазарского культурного импульса в Предуралье в VIII–IX вв., замеченный С.И. Руденко, отрицать невозможно. Археологические следы присутствия печенегов и огузов в X–XI вв. в Волго-Уральских степях, о чем пишет С.И. Руденко на основании письменных источников (Руденко, 1955. С. 29), к началу 1950 г. хотя и были известны, но еще не были идентифицированы (Гарустович, Иванов, 2014). Сам автор монографии в качестве подтверждения данного тезиса приводит сведения из книги К.В. Сальникова 1952 г. о курганах с погребениями кочевников, раскопанных у с. Кизникей в верховьях р. Урал. К.В. Сальников никаких сведений о том, кто и когда раскапывал эти курганы, не приводит (Сальников, 1952. С. 100), хотя известно, что эти курганы в конце 1920-х гг. исследовал директор Златоустов5 Правда, без конкретизации, где, каких вещей. 47 ского музея М.Ф. Шестопалов, работавший в составе Уральской археологической экспедиции АН СССР под руководством А.В. Шмидта (Валиахметова, 2021). Однако в своей статье 1952 г., посвященной истории археологических исследований на Урале, К.В. Сальников об этом не упоминает (Сальников, 2009. С. 195). Соответственно, никаких сведений об этом не приводит и С.И. Руденко. Касаясь истории Южного Урала в XI–XIII вв. С.И. Руденко, естественно, упоминает и половцев, которые, как он считал, уже в XI в. вытеснили печенегов и огузов (торков) из приуральских степей. Половецких археологических памятников в Волго-Уральском регионе и сейчас, спустя 70 лет после выхода рассматриваемой монографии, известно немного — чуть более 40. А к моменту выхода рассматриваемой книги исследованы и опубликованы И.В. Синицыным были только три половецких погребения в окрестностях с. Джангала (Жангала) в низовьях р. Большой Узень. Поскольку С.И. Руденко в своем очерке оперировал археологическими материалами с территории Южного Урала, на эти курганы он, очевидно, внимания тогда не обратил. Золотоордынский период в истории Южного Урала С.И. Руденко освещает в контексте общероссийской истории монгольского нашествия и образования Золотой Орды — с присущими для того времени негативными оценками этих событий для башкир (Руденко, 1955. С. 32). И хотя курганов XIII–XIV вв. к середине XX в. в степях Южного Предуралья было уже известно гораздо больше, чем для домонгольского времени, ни они, ни (что удивительно) каменные мавзолеи-кэшэнэ в окрестностях п. Чишмы внимания автора не привлекли. В своей статье, вошедшей в сборник, посвященный 110-летию со дня рождения С.И. Руденко, я писал (без малого 30 лет тому назад), что «С.И. Руденко на крайне ограниченном материале создал такую схему этнокультурной карты Башкортостана в эпоху средневековья, которая и спустя полвека остается достоянием не только "чистой" историографии, но и источником поискового импульса для новых поколений исследователей» (Иванов, 1998. С. 87). Конечно, это было преувеличение. В археологической части своего «Краткого исторического очерка» С.И. Руденко глубоко в археологический материал Южного Урала не вникал, да в общем контексте монографии это было не нужно. Поэтому считать сделанные им интерпретации археологического материала «программными» 48 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии для следующих поколений южноуральских археологов не стоит. В классической монографии С.И. Руденко — это был дискурс, последовательно и академически стройно вводящий читателя в историю башкирского народа, в том ее виде, как она представлялась исследователям первой половины XX в. В отличие от археологии Алтая, в которой С.И. Руденко является одним из основоположников и корифеев. Белавин, Крыласова, 2022 — Белавин А.М., Крыласова Н.Б. Взаимодействие населения Предуралья и носителей салтово-маяцкой археологической культуры // „Hadak útján”: A népvándorlás kor fiatal kutatóinak XXIX. konferenciája. Budapest, 2019. november 15–16. 29th Conference of young scholars on the Migration Period. Budapest, November 15–16, 2019 / Fősz. A. Türk. Budapest: Martin Opitz Kiadó, 2022. С. 73–84 (Studia ad Archaeologiam Pazmaniensia. Vol. 24. 1; Magyar Őstörténeti Kutatócsoport Kiadványok; Vol. 4. 1). Валиахметова, 2021 — Валиахметова З.А. История археологических исследований при Златоустовском крае­ ведческом музее в 20-е и 50-е гг. ХХ в. // Золотые россыпи былого: Сборник материалов XIII краеведческой конф. им. Н.А. Косикова 29 ноября 2019 года / Сост. А.Н. Малахова. Златоуст: Б.и., 2021. С. 35–37. Гарустович, Иванов, 2014 — Гарустович Г.Н., Иванов В.А. Материалы по археологии средневековых кочевников Южного Урала (IX–XV вв. н.э.). Уфа: Изд-во БГПУ, 2014. 328 с. Иванов, 1998 — Иванов В.А. Этнокультурная карта Башкортостана в эпоху средневековья С.И. Руденко и ее дальнейшая историческая судьба // С.И. Руденко и башкиры / Отв. ред.: Р.М. Юсупов, М.В. Мурзабулатов. Уфа: Гилем, 1998. С. 83–87. Иванов, Чичко, 2016 — Иванов В.А., Чичко Т.В. Хазарский импульс в материальной культуре населения Предуралья второй половины I тыс. н.э. // Степи Восточной Европы в средние века: Сборник памяти Светланы Александровны Плетневой. М.: Авторская книга, 2016. С. 210–222. Руденко, 1955 — Руденко С.И. Башкиры. Историко-этнографические очерки. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. 353 с. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 385 с. Руденко, 1960 — Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. 361 с. Сальников, 1952 — Сальников К.В. Древнейшие памятники истории Урала. Свердловск: Свердлов. обл. гос. изд-во, 1952. 116 с. Сальников, 2009 — Сальников К.В. История археологических исследований на Южном Урале // Проблемы археологического изучения Южного Урала / Отв. ред. и сост. Н.Б. Виноградов. Челябинск: АБРИС, 2009. С. 158–214. Interpretation of archaeological material from the Southern Urals by Sergey I. Rudenko in the context of modern archaeological knowledge Vladimir A. Ivanov6 In his classic monograph “Bashkirs. Historical and Ethnographic Essays” Sergey I. Rudenko gives a brief historical essay on the ancient and medieval history of the Southern Urals, relying on archaeological sources known at that time. This is an introductory discourse preceding the presentation of the history of the Bashkirs before the beginning of the 20th century. Therefore, the author covers the archaeological material superficially and interprets it in accordance with the general context of the history of Eastern Europe. The author does not delve into the analysis and systematization of archaeological data. Keywords: Sauromatians, Sarmatians, Thyssagets, Alans, Pechenegs, Torks 6 Vladimir A. Ivanov — Institute of Archaeology named after A.Kh. Khalikov Academy of Sciences of the Republic of Tatarstan, 30 Butlerov St., Kazan, 420012, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7243-2588. 49 Научное наследие С.И. Руденко: алтайские исследования скифского времени Л.Ю. Китова1 Аннотация. На основе анализа архивных материалов и публикаций С.И. Руденко определен его вклад в разработку проблем археологии Горного Алтая скифского времени. Открыв совместно с М.П. Грязновым Пазырыкские курганы — археологические памятники мирового уровня — он одним из первых отнес их к кругу культур скифского времен. Продолжив исследования крупных алтайских курганов в 1940–1950-е гг. С.И. Руденко определил образ жизни, занятия древнего населения, всесторонне охарактеризовал материальную культуру, некоторые обычаи и верования, предложил новые методы исследования. Ключевые слова: С.И. Руденко, Пазырыкские, Башадарские и Туэктинские курганы https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.49-51 Незаурядный1отечественный ученый Сергей Иванович Руденко (1885–1969) оставил богатое научное наследие. Получив палеоэтнологическое образование на естественном отделении физикоматематического факультета Петербургского университета, он всегда ратовал за комплексные исследования. Именно в Сибири С.И. Руденко сделал одно из главных открытий своей жизни — обнаружил в 1924 г. Пазырыкские курганы. До арес­ та ученого в 1930 г. их исследование велось сооб­ ща с М.П. Грязновым, в 1940–1950-е гг. С.И. Руденко будет работать отдельно от своего ученика. В 1947 г. он раскопал Пазырыкский курган-II, в 1948–1949 гг. — Пазырык-III, IV, V, в 1950 г. — два Башадарских кургана, в 1954 г. — два Туэктинских кургана. С.И. Руденко одним из первых определил курганы Горного Алтая как археологические памятники скифо-сибирского мира: «...раскопанный в восточном Алтае курган принадлежит одному из скотоводческих племен, в течение нескольких столетий до н.э. господствующих от Монголии до Карпат, объединенных единой культурой и известных со времен Геродота под сборным племенем скифов, сарматов, массагетов и т.п.» (Руденко, 1931. С. 31). По мнению исследователя, «единство их материальной культуры» было обусловлено не только конвергентным развитием этих племен, но и тесными связями друг с другом (Руденко, 1953. 1  Людмила Юрьевна Китова — Кемеровский госу­ дарственный университет, ул. Красная, д. 6, Кемерово, 650000, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4769-9819. С. 7). С.И. Руденко полагал, что единому облику культуры скотоводческих племен середины I тыс. до н.э. содействовал мобильный образ жизни с всесторонним, интенсивным обменом, с коллективными военными действиями и ассимиляцией одним племенем другого. Одновременно он допускал существование местной специфики «каждого в отдельности племени или группы родственных племен» (Руденко, 1960. С. 189). При реконструкции образа жизни древних алтайцев С.И. Руденко активно использовал этнографические аналогии и сопоставил их образ жизни с передвижением кочевых казахов рода адай, туркмен, современных алтайцев. В итоге исследователь считал, что древние жители Алтая в скифское время вели полукочевой образ жизни и занимались отгонным скотоводством (Руденко, 1944. С. 267; 1960. С. 198–201). Ученый отмечал, что этнографические предметы подкрепляют археологические, их можно и нужно сопоставлять, помимо того, он считал, что «воспроизведение быта прошлых времен возможно только отправляясь от известного изучения быта современного нам человечества». Приверженец палеоэтнологических изысканий, он полагал, что если в древности и в этнографической современности у народов встречаются идентичные орудия, предметы быта и др., то древние и этнографические артефакты относятся к одной культурной группе. Кроме того исследователь подчеркивал, что «сходство в вещественных остатках свидетельствует о сходстве и в общественных обычаях» (СПбФ АРАН. Ф. 1004. Оп. 1. Д. 16. Л. 4–3). Тем не менее, С.И. Руденко не считал понятия «этнос» и «археологическая культура» идентичными: «этническая группа 50 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии и культура не совпадают между собой» (СПбФ АРАН. Ф. 1004. Оп. 1. Д. 19. Л. 7). Вероятно, еще в 1920-е гг., до собственного ареста, С.И. Руденко обсуждал со своим учеником М.П. Грязновым метод трудовых затрат, который позже каждый из них использовал самостоятельно. По вычислениям С.И. Руденко на возведение второго Башадарского кургана понадобилось затратить от 3000 до 3500 рабочих человекодней, не считая применения для тяжелой работы упряжных животных. Такие действия, по мнению ученого, были непосильны для одной семьи, значит, трудился коллектив, и в курганах, подобных Башадарскому, были захоронены знатные и богатые сородичи. По мнению С.И. Руденко, «размеры погребального сооружения и курганной насыпи определялись количеством участвующих в похоронах и поминках, а число последних в значительной степени зависело от количества скота, забитого родственниками умершего для угощения всех принимающих участие в сооружении кургана» (Руденко, 1952. С. 55–56). Для определения принадлежности погребений родам или отдельным семейным группам Сергей Иванович применил планиграфический метод. Анализируя месторасположения Пазырыкских курганов, вытянутых в цепочку, исследователь сделал заключение о том, что пять Пазырыкских курганов принадлежали трем различным семьям (Руденко, 1952. С. 57–58; 1960. С. 259). С.И. Руденко выявлял взаимоотношения «южно-сибирских скифов» с родственными им народами Передней Азии, Греции, Китая (СПбФ АРАН. Ф. 1004. Оп. 1. Д. 115. Л. 8–9; Руденко, 1952. С. 64–87; 1953. С. 342–361; 1960. С. 173–188). Решая вопрос об этнической принадлежности скифских племен Алтая, исследователь сопоставлял археологические материалы с данными Геродота и китайских династийных хроник и отождествлял их с легендарными «стерегущими золото грифами» или с племенами, известными китайцам под именем юэчжи (Руденко, 1960. С. 176). Эта точка зрения с коррективами поддерживается и современными исследователями (Савинов, 1993. С. 132; Полосьмак, 1994. С. 10; Кляшторный, Савинов, 1998. С. 172). На основе тщательного анализа погребального обряда С.И. Руденко восстановил верования и культы пазырыкцев, в том числе обычай бальзамирования (Руденко, 1953. С. 326–341; 1960. С. 324– 334). Он очень скрупулезно собирал факты для исторической интерпретации. От него не усколь- знула такая деталь погребального обряда, как поминальная тризна до насыпки камней кургана. Это дало возможность исследователю сделать предположение о том, что «большие горноалтайские курганы покрывались камнями не во время захоронения, а некоторое время спустя — при поминках» (Руденко, 1960. С. 327). С.И. Руденко одним из первых установил влияние переднеазиатского искусства на стиль искусства «южно-сибирских скифов» (СПбФ АРАН. Ф. 1004. Оп. 1. Д. 115. Л. 8; Руденко, 1944. С. 274–275; 1952; 1953; 1960; 1961). В работах Руденко был дан пример всестороннего анализа мотивов и приемов стилистического оформления предметов пазырыкского искусства, особое внимание уделено рассмотрению звериного стиля (Руденко, 1952. С. 88– 223; 1953. С. 272–325; 1960. С. 245–323). Все публикации С.И. Руденко отличаются системностью и широтой взглядов. Он был сторонником палеоэтнологических воззрений, а его исследования по археологии Алтая скифского времени стали ведущими во второй половине XX в. Труды и материалы научных изысканий С.И. Руденко не потеряли своей научной значимости и сегодня. Кляшторный, Савинов, 1998 — Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. Пазырыкская узда. К предыстории хунно-юечжийских войн // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург: Материалы Всерос. науч. конф., посвящ. 70-летию со дня рожд. А.Д. Грача / Отв. ред. Д.Г. Савинов. СПб.: Культ-информ-пресс, 1998. С. 169–177. Полосьмак, 1994 — Полосьмак Н.В. «Стерегущие золото грифы» (ак-алахинские курганы). Новосибирск: Наука, 1994. 125 с. Руденко, 1931 — Руденко С.И. «Скифское» погребение Восточного Алтая // Сообщения ГАИМК. 1931. № 2. С. 25–31. Руденко, 1944 — Руденко С.И. Скифская проблема и алтайские находки // Известия АН СССР. Серия история и философия. 1944. Т. 1. № 6. С. 266–275. Руденко, 1952 — Руденко С.И. Горноалтайские находки и скифы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. 267 с. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с. Руденко, 1960 — Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. 359 с. Руденко, 1961 — Руденко С.И. Искусство Алтая и Передней Азии (середина I тыс. до н.э.). М.: Изд-во Вост. лит-ры, 1961. 67 с. Савинов, 1993 — Савинов Д.Г. К изучению этнополитической истории народов Южной Сибири в скифскую эпоху // Проблемы археологии и этнографии. СПб., 1993. Вып. 4: Историческая этнография. С. 128–135. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 51 The scientific legacy of Sergey I. Rudenko: studies of the Scythian period in Altai Lyudmila Yu. Kitova2 The author determines the contribution of Sergey I. Rudenko to developing the issues of the Altai Mountains archaeology of the Scythian period, based on the analysis of archival materials and publications of the researcher. Having discovered (together with M.P. Gryaznov) the Pazyryk mounds, archaeological sites of world significance, Sergey I. Rudenko was one of the first to include them in the circle of cultures of the Scythian period. Continuing the study of large Altai mounds in the 1940–1950s, Sergey I. Rudenko described the lifestyle and occupations of the ancient population, comprehensively characterized their material culture, customs and beliefs, and proposed new research methods. Keywords: Sergey I. Rudenko, Pazyryk, Bashadar and Tuekta mounds 2 Lyudmila Yu. Kitova — Kemerovo State University, 6 Krasnaya St., Kemerovo, 650000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4769-9819. 52 Исследования С.И. Руденко на Алтае и скифо-сибирская проблема В.Г. Кокоулин1 Аннотация. На основании опубликованных работ С.И. Руденко по результатам археологических исследований на Алтае проанализирован его вклад в решение скифо-сибирской проблемы. Сравниваются исторические подходы С.В. Киселева, М.П. Грязнова и С.И. Руденко при анализе результатов археологических раскопок в Южной Сибири. Сделан вывод о том, что историческая концепция С.И. Руденко противоречила господствующей в то время концепции формирования археологических культур, но не нашла продолжение и в работах по археологии Южной Сибири в постсоветское время. Ключевые слова: С.И. Руденко, Южная Сибирь, скифо-сибирская проблема, скифская триада, звериный стиль, прародина скифов https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.52-55 Изучением 1археологических памятников к следующему периоду — «гунно-сарматскому в Южной Сибири первоначально занимался времени», в которую кроме ней попала также А.В. Адрианов, в 1920 г. к изучению подключились «таштыкская эпоха на Енисее». Автор исходит из профессиональные археологи С.А. Теплоухов, автохтонного развития археологических культур С.И. Руденко, С.В. Киселев, М.П. Грязнов. Их вклад в каждом регионе. Так, он отмечает, что звериный в развитие археологии Южной Сибири уже не- стиль тагарской эпохи — это не результат «скифооднократно анализировался исследователями. Так, сарматского влияния», а развитие местных традив 2006 г. в Барнауле была защищена диссертация ций, восходящих к карасукской эпохе (Киселев, О.Г. Шмидт «Археологические исследования С.И. Ру- 1951. С. 187). Для подкрепления этого тезиса автор денко в Северной Евразии» (Шмидт, 2006). В дис- прибегает к сравнению погребальных памятников сертации проведен анализ работ предшественни- и антропологических черт населения двух культур ков, которые обращались к различным аспектам и показывает прямую преемственность. Аналотворчества ученого. Не отрицая несомненного гично звериный стиль на Алтае также является вклада С.И. Руденко в развитие археологии Южной прямым наследием карасукской культуры (Там же. Сибири скифского времени, отметим, что более С. 288). Однако в выводах по главе автор отмечает широкий контекст данных исследований, а имен- поразительную общность культуры населения но вклад ученого в решение скифо-сибирской степей Восточной Европы и Северной Азии, котопроблемы остается пока неизученным. рые заселяли с запада на восток — скифы, савроЧто такое скифо-сибирская проблема? Это, по маты, массагеты, майэмирские и тагарские плесути, историческая интерпретация археологиче- мена, население Прибайкалья, Монголии и Ордоских находок. Какому народу принадлежали дан- са (Там же. С. 303). Однако эту общность он объясные археологические памятники? Ответы не оче- няет расширением культурных связей. видны. Что касается пазырыкской эпохи, то ученый С.В. Киселев в своей классической работе «Древ- связывает ее с появлением хунну на востоке и масняя история Южной Сибири» подобную проблему сагетов на западе и их влиянием на культуру практически не ставил. Так, к эпохе «древности» пазырыкского населения. Так, ученый отмечает: наряду с неолитом, афанасьевской, андроновской «Среди рядовых погребений пазырыкского вреи карасукской эпохами он отнес и тагарскую эпо- мени на Алтае мы встречаем две особенности. ху. А пазырыкская эпоха Алтая относится уже При всей оригинальности одни из них отражают связи с позднетагарскими формами, другие находят параллели в искусстве хунну и кочевников 1 Владислав Геннадьевич Кокоулин — Томский Средней Азии, в сакско-массагетском мире» (Там государственный университет, ул. Советская, д. 7, же. С. 334), а также «с более удаленными центраНовосибирск, 630007, Российская Федерация; ми древневосточной цивилизации» (Там же. e-mail:

; С. 361). ORCID: 0000-0001-6375-0173. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 53 Таким образом, ученый допускал только куль- следующий вывод: «Древние племена азиатских турное влияние и торговый обмен, но перемеще- степей были такими же творцами и создателями ния населения отрицались, соответственно, каж- культур скифо-сибирского типа, как и их совредая последующая археологическая культура воз- менники-скифы. Возможно даже, что в процессе никала на основе предыдущей. формирования культуры <…> вклад саяно-алтайИз идеи параллельных рядов смены археоло- ских племен был более значителен, чем собственгических культур в разных регионах исходил и дру- но скифов, занимавших далекую периферию древгой археолог М.П. Грязнов. В работе «Первый пазы- него кочевого мира» (Там же. С. 57–58). Но дальше рыкский курган» он критикует как древних авторов, этого вывода ученый не идет, по-прежнему он которые считали, что общая культура свидетель- говорит о распространении культуры, а не расствует об общности народов, так и современных селении народа из одного центра и дальнейшего исследователей, которые употребляют словосоче- его развития на новом месте. Так, он подчеркиватания вроде «западноазиатские скифы» или «ски- ет, что «на обширных просторах степной Евразии фы Алтая». Ученый подчеркивает: «С V в. до н.э. на начиная с VIII в. до н.э. синхронно возникают Алтай проникают некоторые элементы культуры и развиваются сходные в общих чертах культуры ахеменидской Персии, а со II в. до н.э. — Китая, но скифо-сибирского типа» (Там же. С. 59). они не смогли существенным образом изменить в Конечно, в этом можно видеть влияние маркобщем вполне самобытный процесс культурного систских идей об общности развития человечества, развития алтайских кочевых племен» (Грязнов, проходящего последовательно различные стадии 1950. С. 8). Далее он выстраивает последовательность экономического развития. Кстати, археологи того смены археологических культур как свидетельство времени периодически апеллируют к этим идеям, «постепенного развития культуры» — майэмирский правда, не в явном виде. этап (VII–VI вв. до н.э.), пазырыкский (V–III вв. до Обратимся теперь к работам С.И. Руденко. н.э.) и шибинский (II в. до н.э. — I в. н.э.) (Там же. В первой же работе, посвященной «скифам» Алтая С. 10). Правда, далее автор допускает, что «пазырык- (Руденко, 1949), ученый сразу же делает оговорку, ское племя» занимало только небольшую часть что под «скифами» Алтая следует понимать не Алтая, а остальные части горного Алтая и Тувы «этническое родство или общность происхождения «были заселены другими племенами, родственны- со скифами геродотовыми», а в смысле «принадми по культуре с пазырыкским и, быть может, со- лежности их к стадиально общей культуре, бытоставлявшими вместе с ним одно политическое вавшей в первом тысячелетии до нашей эры на объединение» (Там же. С. 42–43). Правда, что это за огромном пространстве евразийских степей, от политическое объединение, автор не раскрывает Алтая на востоке до Карпат на западе» (Там же и далее переходит к подробному описанию находок С. 3). С этих позиций он далее анализирует скифиз пазырыкского кургана. ское искусство Алтая, которое в чем-то похоже, Подходы ученого не изменились и по проше- а в чем-то отличается от скифского искусства ствии десятилетий. Спустя 30 лет выходит очеред- Причерноморья, но никаких исторических выная книга, посвященная раскопкам кургана Аржан водов он не делает, ссылаясь на трудности изучев Туве (Грязнов, 1980). В этой книге ученый отме- ния истории «скифов» Алтая. чает, что от пустынь Средней Азии до сибирской В следующей книге «Горноалтайские находки тайги «многочисленные древние племена под- и скифы» (Руденко, 1952) ученый критикует тех, нялись на новую ступень своего экономического кто считает, что относительное единство культуры развития — перешли к кочевому и полукочевому скифов Алтая и Причерноморья объясняется «изскотоводству <…> стали создавать в условиях раз- вестной общностью основного занятия — пастувитого межплеменного культурного обмена мно- шеского скотоводства — и обусловленными им гочисленные культуры скифо-сибирского типа, производственными отношениями, характернысамобытные и своеобразные» (Там же. С. 51). По- ми для патриархального родового строя на его скольку в памятнике представлена вся скифская высшем этапе развития, т.е. период формирования триада, то после определения датировки памят- классов, который в то время наблюдался у скифника (начало VIII в. до н.э.) возникла новая про- ских племен» (Там же. С. 21), поскольку у других блема: является ли Передняя Азия центром про- народов, находящихся на той же стадии развития, исхождения звериного стиля? Ученый делает «скифской культуры» не появилось. А далее ученый 54 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии утверждает: «Несмотря на единый облик скифской ские племена» ученый относит к западной Азии культуры в процессе ее формирования <…> при- (Руденко, 1960. С. 339, 340). нимали участие разнородные этнические группы, В своей последней работе С.И. Руденко делает отличавшиеся одна от другой не только по своему окончательный вывод: «В настоящее время нет, физическому типу и языку, но, в известной мере, по-видимому, никаких сомнений в том, что все и в культурном отношении» (Там же. С. 27–28). эти племена [саки. — В.К.] азиатского происхожОднако далее он все же делает смелый шаг по дения и говорили они на различных диалектах сравнению с господствовавшей в то время теори- североиранской языковой группы», а общность ей постепенной смены археологических культур, их культуры «помимо общности их происхождесвязанных со стадиальностью процессов. Он пишет, ния» определялась «одним и тем же уровнем скочто население Горного Алтая скифского времени товодческого хозяйства и связанным с этим подне было связано с предшествующим населением, вижным образом жизни» (Руденко, 1961. С. 63). а появилось в результате миграции населения из Ски­фы же Причерноморья в V в. до н.э., по мнению регионов, лежащих к западу от Горного Алтая, ученого, «оторвались от родственных азиатских а по­том ассимилировавших «коренное население племен и вошли в соприкосновение с греческой этой области» (Там же. С. 250). культурой» (Там же. С. 64). Это был важнейший Столь смелый для того времени вывод нуж- вывод об истории формирования скифов в разных дался в определенном «идеологическом прикры- частях Евразии. Для дальнейшего изучения протии». И как раз вовремя подоспела критика «ново- блемы необходимо обратиться к находкам из Миго учения о языке» Н.Я. Марра, последователи нусинской котловины и Тувы. Так, в Туве был которого пытались выделить единую «скифскую раскопан царский курган Аржан-2 VII в. до н.э., стадию», во время которой из «яфетидов» форми- материалы которого еще ждут детального сопоруется единый «скифский этнос». А далее, ссылаясь ставления с курганом Аржан-1 (Чугунов и др., 2017). на критику И.В. Сталиным «псевдомарксистских Таким образом, историческое наследие С.И. Рувульгаризаторских концепций», С.И. Руденко де- денко, которое родилось в очень сложных условилает вывод о том, что в степях и предгорьях Южной ях всеобъемлющего господства идеологии в истоСибири, Средней Азии, а также Восточной Европы рических исследованиях, оказалось в силу разных в первом тысячелетии до нашей эры «жили мно- причин не востребовано археологами и историгочисленные племена, различные по своему про- ками постсоветского периода. исхождению и языку», единство материальной культуры которых стало результатом «различных, Грязнов, 1950 — Грязнов М.П. Первый пазырыкский курган. Л.: Изд-во ГЭ, 1950. 92 с. нередко очень тесных связей друг с другом» (РуГрязнов, 1980 — Грязнов М.П. Аржан. Царский курган денко, 1953. С. 7). Далее ученый также подчеркивараннескифского времени. Л.: Наука, 1980. 63 с. ет, что «нет оснований видеть в древних горноКиселев, 1951 — Киселев С.В. Древняя история Южной алтайцах и скифов-иранцев в духе концепции Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 643 с. М. Ростовцева» (Там же. С. 9). Таким образом, пыРуденко, 1949 — Руденко С.И. Искусство скифов Алтая. таясь показать, что его вывод «идеологически М.: Изд-во Гос. музея изобразит. искусств им. А.С. Пушправилен», ученый в итоге возвращается к господкина, 1949. 92 с. ствовавшим в его время концепциям. Руденко, 1952 — Руденко С.И. Горноалтайские находки К своему выводу, сделанному в работе 1952 г., и скифы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. 267 с. С.И. Руденко возвращается только в 1960 г. Он под- Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, черкивает, что скифы и савроматы в восточной 1953. 404 с. Европе, массагеты, саки, агриппеи и юечжи в Азии Руденко, 1960 — Руденко С.И. Культура населения Цен«представляли собой в расовом отношении одну трального Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН семью народов», поэтому не стоит удивляться «той СССР, 1960. 359 с. поразительной общности, которая наблюдается Руденко, 1961 — Руденко С.И. Искусство Алтая и Передней у этих народов в их материальной культуре, общеАзии (середина I тысячелетия до н.э.). М.: Изд-во вост. ственной организации, идеологии, проявляющейлит., 1961. 67 с. ся в искусстве и обычаях», при этом прародину Чугунов и др., 2017 — Чугунов К.В., Парцингер Г., Наглер А. культуры «той семьи народов, к которой принадЦарский курган скифского времени Аржан-2 в Туве. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2017. 500 с. лежали и причерноморские скифы, и горноалтай- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 55 Шмидт, 2006 — Шмидт О.Г. Археологические исследования С.И. Руденко в Северной Евразии: Автореф. … дис. канд. ист. наук. Барнаул, 2006. 24 c. Sergey I. Rudenko’s research in Altay and the Scythian-Siberian problem Vladislav G. Kokoulin2 The article is devoted to the contribution of Sergey I. Rudenko to the solution of the Scytho-Siberian problem. His published works based on the results of archaeological research in Altai are analyzed. The historical concepts of S.V. Kiselyov, M.P. Gryaznov and S.I. Rudenko, based on the results of archaeological excavations in Southern Siberia, are compared. It is concluded that the historical concept of Sergey I. Rudenko contradicted the prevailing concept of the formation of archaeological cultures in his time, but did not find continuation in the works on the archeology of Southern Siberia in the post-Soviet period. Keywords: Sergey I. Rudenko, Southern Siberia, Scythian-Siberian problem, Scythian triad, animal style, ancestral homeland of the Scythians 2 Vladislav G. Kokoulin — Tomsk State University, 7 Sovetskaya St., Novosibirsk, 630007, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6375-0173. 56 Б.А. Коишевский. Судьба, превозмогшая удачу В.Ю. Соболев1 Аннотация. Статья посвящена биографии Б.А. Коишевского — археолога-полевика, составителя картотек памятников Ленинградской области и Башкирии. История жизни Б.А. Коишевского уже была объектом исследования, однако проанализированные архивные документы позволяют заполнить существующие пробелы и исправить некоторые неточности. Ключевые слова: Б.А. Коишевский, археолог, биография https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.56-59 Борис1Андреевич Коишевский (Койшевский)2 (18.5.1902–xx.5.1945) — относится к тому поколению археологов, отрочество которых выпало на годы Первой Мировой войны и революции, а молодость прошла в условиях разворачивающегося становления сталинского режима. Его судьба — достаточно типичный пример жизненного пути человека его круга, человека, от которого не отворачивалась удача, но идеологические установки и государственная машина не дали возможности реализоваться в полной мере. История жизни Б.А. Коишевского уже была объектом исследования (Седакова, 2011; Соболев, 2014; Лебедев, 2018), однако все равно остались большие пробелы, часть из которых теперь можно заполнить, и некоторые неточности, которые необходимо исправить. «Исходные данные» Б.А. Коишевского были максимально отрицательные, с точки зрения новой власти. Его отец, Андрей Венедиктович Койшевский (03.02.1853–xx.08?.1905), католического вероисповедания, потомственный дворянин Гродненской губернии. Обучался в Новгородском кадетском корпусе и 1-ом военном Павловском училище, в офицеры произведен 17.07.1872 г. Участник военных кампаний 1876–1880 гг., с 1885 г. служил 1 2 Владислав Юрьевич Соболев — Санкт-Петербург­ ский государственный университет, Менделеевская линия, д. 5, Санкт-Петербург, 199934, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-9682-9256. В архивных материалах встречается два написания фамилии — Коишевский и Койшевский. В документах, в том числе автографах, сосуществуют оба варианта написания, к 1930-м гг. преобладает написание Коишевский. Кроме того, достаточно распространены ошибочные написания: Конишевская (ЦАМО), Кошиевский (Личные дела), Капшевская (Дело 5826. Т. 2. Л. б/н) и др. в русской военной администрации Ферганской области, последняя должность — помощник Военного губернатора Ферганской области. В 1900 г. произведен в полковники. Кавалер орденов св. Станислава 3 ст. (1878), св. Анны 3 ст. (1883), св. Станислава 2 ст. (1889), св. Анны 2 ст. (1892), св. Владимира 4 ст. (1896). Андрей Венедиктович скончался летом 1905 г. (Список, 1904. С. 541; Список, 1905. С. 502). С будущей супругой, также потомственной дворянкой, Евпраксией Григорьевной Карповой, А.В. предположительно познакомился в доме ее дяди А.Б Вревского, генерал-губернатора Туркестанского края. В Новом Маргелане (Туркестан) у пары родилось трое детей: Елена (род. 15.06.1897 г.), Мария (xx.xx.1899 г.) и Борис (18.05.1902 г.). В 1904 г. Евпраксия Григорьевна переехала с детьми во Псков3, возможно, причиной стала неизлечимая болезнь сына4. Информация о жизни семьи Коишевских за 1905–1917 гг. достаточно скудна (Седакова, 2011. С. 119–123). Семья получала пенсию Военного ведомства (Личное дело. Л. 7), девочки учились в Псков­ ской частной женской гимназии М.И. Сафоновой (Дело Петроградского. Л. 3, 6, 10), Борис в 1913 г. по3 4 В статье Т.В. Седаковой отъезд Е.Г. Койшевской из Азии датирован началом 1908 г., что, очевидно, является досадной опечаткой. По всей видимости, отсюда эта дата перекочевала и в статью А.И. Ле­бе­де­ва (Лебедев, 2018. С. 119). В протоколе допроса, на который ссылается Т.В. Седакова, со слов Б.А. Коишевского записано: «Я с матерью на местожительства в Псков переехал в начале 1904 г.» (Дело 5826. Л. 210об.). Маловероятно, чтобы Е.Г. оставалась в Средней Азии еще три года после смерти мужа, т.к. ее дядя, А.Б. Вревский, еще в 1898 г. был назначен членом Военного Совета Российской Империи и покинул Туркестан. Б.А. Коишевский был болен волчанкой (вульгарная волчанка — разновидность туберкулеза кожи). I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность ступил в I Псковскую гимназию (Дело 5826. Т. 1. Л. 210об.; Седакова, 2011. С. 123–124). Несколько фо­ тографий Евпраксии Григорьевны и малолетних Марии и Бориса хранится в собрании Пушкинского заповедника (Елисеева, 2019. С. 103–105). Складывается впечатление, что Евпраксия Григорьевна очень опекала и оберегала сына, который, по его собственным словам, «при немцах в Пскове в 1918 г. учился, при белых ничем не занимался» (Дело 5826. Т. 1. Л. 210об., 213). Какие-либо сведения об отношении Бориса Андреевича к происходившему в стране отсутствуют, кажется показательным, что даже намеки на его «правильную» политическую позицию и/или «сочувствие» большевистскому режиму ни в гимназии, ни после ее окончания не зафиксированы (Личное дело. Л. 8). Его старшие сестры служили в Северо-Запад­ной армии, с которой оказались в Эстонии, старшая — Елена — вернулась в 1920-м г., младшая жила в Таллине, позднее — в Париже. После окончания 1-й Псковской Единой трудовой школы II ступени в июне 1920 г. Б.А. едет в Пет­ роград поступать в высшее учебное заведение. «Ввиду неимения денег и продуктов вынужден был из Петрограда вернуться в Псков» и с 1 ноября устроился в Псковский Губернский отдел народного образования на должность инструктора по ох­ ране искусства и старины (Дело 5826. Т. 1. Л. 210об.; Седакова, 2011. С. 126; Личное дело. Л. 7об.; Трудовой список. Л. 1об.). 5 февраля 1921 г. по ордеру Особого Отдела Охраны Западной Границы Республики (ООЗГР) Евпраксия Григорьевна и Борис Андреевич были арестованы в своей квартире (Пушкинская ул., д. 24, кв. 5) по делу Ивановой и Воробьевой. Всего по данному делу проходило более 120 человек, которым инкриминировались шпионаж и участие в белогвардейской организации. Вопросы следователя касались способов связи с сестрой Марией, отношений с С. Вревской (вдовой двоюродного брата матери), знакомства с Е. Воробье­ вой и М. Ивановой. Борис Андреевич утверждал, что вся переписка шла только официальным путем, подтвердил знакомство и нечастые встречи с родственницей (С.Н. Вревской), показал, что не знаком с М. Ивановой и Е. Воробьевой, и не знает, составля­ ет ли Е. Воробьева списки коммунистов (Дело 5826. Т. 1. Л. 211–211об.). Допрос Евпраксии Григорьевны был проведен в тот же день, протоколом зафиксированы аналогичные вопросы и схожие ответы арестованной (Там же. Т. 1. Л. 212–213). 57 Обвинение Коишевским предъявлено не было, но они провели в тюрьме два с половиной месяца и были освобождены 15 апреля 1921 г. (Там же. Т. 1. Л. 359). После освобождения Б.А. Коишевский продолжил работу в секции охраны памятников ГубОНО, а с 1 мая 1921 г. «по реорганизации ГОНО» переведен на должность инструктора музейно-экскурсионной секции Псковского политико-просветительного комитета ГубОНО, где проработал 11 месяцев. За это время он окончил экскурсионные курсы при Петросоцвосе и курсы для «педагогов-гуманитаров» при Центральной станции гуманитарных экскурсий (Трудовой список. Л. 1об.; Личное дело. Л. 7об., 9). 1 апреля 1922 г. «по упразднению должности инструктора музейно-экскурсионной секции ГПП» Б.А. переводится на «работу секретаря Псковского Губмузея с одновременным выполнением обязанностей научного сотрудника Историко-Археологического музея» (Трудовой список. Л. 1об.; Личное дело. Л. 7об., 9; Седакова, 2011. С. 128). В конце мая Коишевский был «командирован в Островский, Опочецкий и Новоржевский уезды Псков. губ. для обследования усадеб исторического и художественного значения» (Трудовой список. Л. 1об.) и принимал участие в работе по организации Пушкинского заповедника (Личное дело. Л. 9). В Псковском музее Б.А. Коишевский отработал чуть более 9 месяцев. 11 января 1923 г. он был «освобожден от должности научного сотрудника <…> и ученого секретаря Псков. Губмузея» (Трудовой список. Л. 1об.) в связи с переездом «на жительство в Ленинград» (Личное дело. Л. 9). 1 ноября 1923 г. Б. А. Коишевский был зачислен в студенты на историческое отделение Факультета Общественных наук Петроградского университета. Преподававший в Университете П.П. Ефименко стал инициатором создания археологической карты Ленинградской области, работы по составлению которой были начаты летом 1926 г. (Соболев, 2023). Главные задачи планируемых работ заключались в составлении каталога палеоэтнологических па­ мятников, их полевом обследовании и регистрации состояния сохранности. Для решения поставленных задач в составе Северо-Западной экспедиции Комиссии по изучению племенного состава населения СССР (КИПС) был сформирован Палеоэтнологический отряд, работы которого финансировались совместно ГАИМК, КИПС и Ленинградским бюро краеведения. Основными сотрудниками отряда стали аспиранты, практиканты и стажеры ГАИМК: 58 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии П.Н. Шульц, Н.Н. Чернягин, Г.П. Гроздилов, Л.С. Гене­ ралова, Г.Ф. Дебец, в работах участвовали М.И. Артамонов, А.А. Иессен, П.Н. Третьяков, В.И. Равдоникас и другие молодые исследователи, привлекались сотрудники иных учреждений. Б.А. Коишевский был единственным кроме П.П. Ефименко «постоянным» сотрудником, помимо полевой работы постоянно занимавшимся сведением накопленных материалов в картотеки, составлением отчетов, карт и т.д. вплоть до окончания работы Комиссии5. В январе 1930 г. Б.А. Коишевский написал отчаянное заявление о приеме на постоянную работу в Академию, но лишь в конце февраля 1931 г., наконец, был зачислен штатным научно-техническим сотрудником (Трудовой список. Л. 3об.). В 1934 г. он стал сотрудником Сектора полевых исследований — научно-вспомогательного подразделения, ведавшего единым планом полевых работ и другими вопросами, связанными с организацией и работой экспедиций научных учреждений СССР. Сотрудники СПИ оказывали консультационные услуги по этим вопросам, разрабатывали методики и техники полевых исследований, принимали и рассматривали заявки на открытые листы, следили за сдачей полевых отчетов, занимались снабжением экспедиций ГАИМК документами и инвентарем, а также ведением археологических исследований на новостройках (Сектор. Л. 97–99). В середине февраля 1935 г. Б.А. Коишевский был переведен в младшие научные сотрудники, а 28 февраля вместе с группой своих еще университетских товарищей арестован по делу Марченковой и обвинен по ст. 58-10 (Дело П-90722). Особым совещанием НКВД СССР при УГБ УНКВД ЛО от 31 марта 1935 г. почти все проходящие по делу лица были осуждены на разные сроки ссылки. Во время следствия Б.А. был уволен из ИИМК «за сокращением тематического плана» (Трудовой список. Л. 3 об.). 8.XII.1938 г. истек срок ссылки и Б.А. получил возможность вернуться в Ленинград, но остался в Уфе, где продолжал работать в Башкирском крае­ 5 В отличие от П.П. Ефименко, являвшегося сотрудником I разряда ГАИМК, Б.А. Коишевский не имел в ГАИМК штатной должности, что приводило к увольнению по окончании одного «проекта» и приему на работу в Академию вновь на следующий краткосрочный контракт. В перерывах Б.А. регистрировался на Бирже труда как безработный (Трудовой список. Л. 3–3об.). ведческом музее. Во время Великой Отечественной войны он вместе с директором музея А.Б. Валеевым организовывал лекции и передвижные выставки в госпиталях, воинских частях и районах республики, а вместе с эвакуированными сотрудниками Института истории и археологии Академии наук Украины обрабатывал археологические материалы музея и создал «Картотеку сведений об археологических памятниках Башкирии» (Лебедев, 2018; Коишевский, 1948). «Борис Андреевич Койшевский умер в Уфе в возрасте 43 лет, уже после окончания войны» (Лебедев, 2018) от волчанки, точная дата его смерти не опубликована. Судьба Б.А. Коишевского представляет собой типичный пример жизненного пути советского ученого 1920–1940-х гг., посвятившего себя науке и сумевшего сделать многое, но не реализовавшего полностью свой потенциал, дважды обвинявшегося по политическим мотивам, но все-таки судьба почти со счастливым концом. Дело 5826 — Архив УФСБ по г. Пскову и Псковской обл. Архивное уголовное дело № АА 5826. В 2 т. Дело П-90722 — Архив УФСБ по СПб и Ленинградской области. Архивное уголовное дело № П-90722. Дело Петроградского — Дело Петроградского Женского Медицинского института. ЦГИА СПб. Ф. 436. Оп. 1. Д. 13968. 10 л. Личное дело — Личное дело Коишевского Б.А. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2 Оп. 3. Д. № 297. 37 л. Сектор — Сектор полевых исследований в 1934 г. Протоколы сектора, проект и Положение о секторе, темплан сектора на 1934 год, отзыв о раскопках Эдинга на Горбуновском торфянике в 1933 г., отчет о работе сектора за 1934 г. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 1. 1934. Д. 71. 110 л. Список, 1904 — Список полковникам по старшинству. Составлен по 1 сентября 1904 г. СПб.: Военная тип., 1904. Список, 1905 — Список полковникам по старшинству. Составлен по 1 января 1905 г. СПб.: Военная тип., 1905. Трудовой список — Трудовой список. Коишевский Борис Андреевич. НА ИИМК РАН. РО. Ф. 2. Оп. 5. Д. № 151. Елисеева, 2019 — Елисеева В.А. Фотографии Койшевских и Пальмовых в собрании Пушкинского заповедника // «...Тень мою любя, храните рукопись...»: Материалы науч.-практич. конф. сотрудников Пушкинского Заповедника (2015–2018). Методические разработки. Сельцо Михайловское: Пушкинский Заповедник, 2019. С. 103–111 (Михайловская пушкиниана; Вып. 75). Коишевский, 1948 — Коишевский Б.А. Итоги археологического изучения Башкирской АССР // Историкоархеологический сборник / Отв. ред. А.П. Смирнов. М.: Б.и., 1948. С. 161–170. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Лебедев, 2018 — Лебедев А.И. Жизненный путь Бориса Андреевича Койшевского (1902–1945) // УАВ. 2018. № 18. С. 120–124. Седакова, 2011 — Седакова Т.В. Борис Андреевич Коишевский (1902–1945) — археолог, поэт, потомок известных дворянских родов // Земля Псковская, древняя и современная: Материалы науч.-практич. конф., посвящ. 135-летию Псковского музея. 28–29 ноября 2011 г. / Сост. Б.Н. Харлашов. Псков: Псков. обл. тип., 2011. С. 117–141. 59 Соболев, 2014 — Соболев В.Ю. Борис Коишевский и Евгений Исполатов: к биографии исследователей Гдовского уезда // Археология и история Пскова и Псковской земли. 2014. № 29(59). С. 436–450. Соболев, 2023 — Соболев В.Ю. И не только Кавказ... О работах А.А. Иессена на Северо-Западе России // АВ. 2023. Вып. 38. С. 89–96. Boris A. Koishevsky. Fate that overcame fortune Vladislav Yu. Sobolev6 The article is devoted to the biography of Boris А. Koishevsky — archaeologist, field researcher, compiler of cartographies of archaeological sites of the Leningrad region and Bashkiria. The life history of Boris A. Koi­ shevsky has already been the object of research, but the analyzed archival documents allow us to fill in the existing gaps and correct some inaccuracies. Keywords: Boris A. Koyshevsky, archaeologist, biography 6 Vladislav Yu. Sobolev — Saint Petersburg State University, 5 Mendeleevskaya Line, St. Petersburg, 199034, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-9682-9256. 60 Деятельность Сергея Ивановича Руденко в Комиссии по изучению племенного состава населения России (СССР)1 А.В. Псянчин2 Аннотация. В статье рассматривается деятельность С.И. Руденко в Комиссии по изучению племенного состава населения России (КИПС), которая остается практически неизвестной. При организации КИПС С.И. Руденко был назначен ее ученым секретарем и внес большой вклад в научноорганизационную и научно-исследовательскую работу Комиссии. Ключевые слова: Комиссия, этническая картография, этнография, антропология, перепись населения, экспедиции https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.60-62 На1Общем2собрании Академии наук 14 февраля 1917 г. была организована Комиссия по изучению племенного состава пограничных областей России (позднее переименованная в Комиссию по изучению племенного состава населения России, а с образованием СССР — Комиссию по изучению племенного состава СССР — далее по тексту КИПС). Первоначальной задачей Комиссии было выяснение границ расселения различных племен в Литве, Польше, Галиции, Буковине, а затем— в пограничной части Малой Азии, Азербайджане и Се­ верной Персии (Псянчин, 2010, С. 6). В первоначальный состав Комиссии вошли 18 человек: академики В.В. Бартольд, В.И. Вернад­ский, М.А. Дьяконов, Е.Ф. Карский, Н.Я. Марр, С.Ф. Ольденбург, В.Н. Перетц, А.А. Шахматов, а также Ф.К. Волков, Э.А. Вольтер, Д.А. Золотарев, Н.М. Мо­гилянский, С.К. Патканов, С.И. Руденко, А.Д. Руднев, А.Н. Самойлович, Л.Я. Штернберг и Л.В. Щерба. Председателем был избран С.Ф. Ольденбург, а секретарем назначен С.И. Руденко. Следует отметить, что первоначально КИПС наметила две практические задачи: 1) составление этнических карт с объяснительными записками; 2) написание очерков о народах, проживающих в России. Вся организационная работа легла на плечи ученого секретаря Комиссии С.И. Руденко: органи1 2 Исследование выполнено в рамках государственного задания УФИЦ РАН № ГЗ 075-00571-25-00 от 27.12.2024 г. на 2025 год и на плановый период 2026 и 2027 гг. Айбулат Валиевич Псянчин — Институт истории, языка и литературы УФИЦ РАН, пр. Октября, д. 71, Уфа, 450054, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-1428-4337. зация заседаний, оповещение членов, собственно обеспечение деятельности сотрудников КИПС. Под председательством С.Ф. Ольденбурга регулярно проводились заседания КИПС, где обсуждались текущие дела, рассматривались научно-организационные вопросы, заслушивались отчеты и т.д. Функционирование КИПС в 1917–1918 гг. показало, что для эффективной деятельности необходимо разделение работ в региональном аспекте и в 1919 г. в составе КИПС были созданы отделы Европейский, Кавказский, Сибирский, Среднеазиатский. В 1925 г. было принято очень важное решение — создан Картографический отдел (Псянчин, 2010. С. 9). С.И. Руденко, будучи ученым секретарем КИПС, успевал заниматься и практическими научными исследованиями. Так, с самого начала деятельности КИПС, для составления этнических карт требовалась разработка особой инструкции. Для этого была образована особая подкомиссия (в составе С.К. Патканова, С.И. Руденко, А.А. Шахматова и присоединившихся позже Д.А. Золотарева и Л.Я. Штернберга), которой поручалось составление проекта инструкции к составлению племенных карт, что в итоге и было успешно исполнено (Там же. С. 8). Об «Инструкции…» на заседании Комиссии в конце 1917 г. доложил секретарь КИПС С.И. Руденко (Там же. С. 10) Сама «Инструкция к составлению племенных карт, издаваемых Комиссией по изучению племенного состава населения России» была опубликована в декабре 1917 г. (Там же. С. 10). Еще одним примером практической деятельности С.И. Руденко, как члена КИПС и как ученого секретаря Комиссии, является его участие в подготовке Первой Всесоюзной переписи населения 1926 г. Как известно, Первая Всесоюзная перепись населения была проведена в соответствии с По- I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность становлением Центрального Исполнительного Ко­митета и Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 3 сентября 1926 г. Она началась 17 декабря 1926 г. и длилась две недели. Однако работы по под­готовке к переписи начались заранее еще в 1923–1925 гг., и в этом процессе большую роль сыг­рала КИПС. В марте 1923 г. несколько этнографов — членов петроградского отделения КИПС — встретились с чиновниками Наркомнаца и предложили более тесное взаимодействие. С.И. Руденко в своем докладе обратил особое внимание на то обстоятельство, что многие неточности и ошибки переписи 1897 г. были сделаны вследствие того, что перепись не содержала вопроса о национальности. КИПС было поручено провести опрос населения различных республик и областей с целью выяснения как население понимает национальность и выработки определения (Соколовский, 2002). В 1924 г. в составе КИПС была образована Подкомиссия по подготовке Всесоюзной переписи, руководителем которой был назначен В.П. СеменовТянь-Шанский и сюда же вошел С.И. Руденко. В течение 1924–1925 гг. данная Подкомиссия подробно проработала Положение «О производстве демографической, сельскохозяйственной, промышленной и торговой переписей» и внесла ряд поправок, касающихся учета национального состава населения, жилищ, торговли и др. (СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 1. Д. 18. Л. 7). Подкомиссией был составлен проект поселенного бланка, предложенный на рассмотрение IV Всесоюзного съезда статистики, который признал необходимым ввести в программу переписи поселенную сводку населения по полу и национальности (Там же. Л. 40). В течение ряда лет до начала переписи в КИПС разрабатывался список народностей СССР, который впоследствии был применен во время переписи населения 1926 г. Подготовленный КИПС «Список народностей СССР» был представлен и заслушан в ЦСУ и на Всесоюзном Статистическом совещании (Там же. Л. 73) В ходе подготовки списка народностей СССР был проведен ряд совещаний с представителями Центрального Статистического Управления (ЦСУ), члены КИПС для рассмотрения этого вопроса многократно выезжали в Москву в различные ведомства и т.д. Особенно часто в ЦСУ приходилось выезжать С.И. Руденко (СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1. Д. 30. Л. 152). В 1926 г. в составе КИПС был образован Антропологический отдел, руководителем которого был назначен С.И. Руденко. Следует отметить, что отдел, 61 не имея возможности выезжать в самостоятельные экспедиции, фактически занимался обработкой антропологического материала различных академических экспедиций. Так, в отчете КИПС за 1928 г. отмечается, что «Антропологический отдел под руководством С.И. Руденко не имея возможности, за отсутствием средств вести самостоятельных исследований, был занят главным образом разработкой материалов Киргизской и Башкирской экспедиций АН. С.И. Руденко был занят проработкой антропологических материалов касающихся взрослых турков и монголов обоего пола (около 10000 карточек) для составления карты распространения различных типов входящих в состав современных турок и монголов преимущественно Азиатской части СССР и Приуралья» (СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 1. Д. 64. Л. 12). Таким образом, если в начальный период своей деятельности Комиссия по изучению племенного состава населения России сосредоточила свое внимание на составлении этнических карт, то различные обстоятельства вынуждали КИПС отвлекаться от этой деятельности. КИПС стала получать запросы и привлекаться для решения различных задач: вымирающих малочисленных народов; относительно языкового строительства в национальных республиках, областях и губерниях; к подготовке к переписи населения 1926 г. и др. И в итоге Комиссия по изучению племенного состава населения, став ведущим академическим центром в системе Академии наук, сыграла важнейшую роль в развитии советской этнографии в первой трети XX в. И одним из активных участников КИПС являлся ее ученый секретарь профессор Сергей Иванович Руденко. СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1. Д. 30: [Комиссия по исследованию племенного состава областей, прилегающих к границам России. Т. 1; 1917–1920; 411] СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп.1. Д.18. Л. 7: [Годовые отчеты Комис­ сии, ее отделов и научных сотрудников; 1924–1927; 102] СПбФ АРАН. Ф.135. Оп. 1. Д. 64. Л. 12: [Годовые отчеты КИПС за 1929 г. и черновики годовых отчетов Отделов и сотрудников; 1929; 50] Псянчин, 2010 — Псянчин А.В. Комиссия по изучению племенного состава населения: от этнокартографии к переписи населения. Уфа: УНЦ РАН, 2010. 44 с. Соколовский, 2002 — Соколовский С.В. Этническая идентичность в советских переписях населения // Научная конференция «Демографическая модернизация, частная жизнь и идентичность в России», 27–28 февраля 2002 г. М.: ИНП РАН, 2002. URL: http://www.demoscope. ru/weekly/knigi/konfer/konfer_028.html (дата обращения: 01.06.2025). 62 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Sergey I. Rudenko’s activities in the Commission for the Study of the Tribal Composition of the Population of Russia (USSR) Aibulat V. Psyanchin3 The article examines the activities of Sergey I. Rudenko in the Commission for the Study of the Tribal Com­ position of the Population of Russia (KIPS), which remains virtually unknown. When KIPS was organized, Sergey I. Rudenko was appointed its scientific secretary and made a major contribution to the scientific, organizational, and research work of the Commission. Keywords: Commission, ethnic cartography, ethnography, anthropology, population census, expeditions 3 Aibulat V. Psyanchin — Institute of History, Language and Literature of the Ufa Federal Research Centre of the RAS, 71 October Ave., Ufa, 450054, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-1428-4337. 63 Принципы сбора этнографических данных в исследованиях С.И. Руденко1 А.Р. Махмудов2 Аннотация. Статья посвящена рассмотрению экспедиционной работы, а также опросников, сформированных С.И. Руденко для башкир. Это позволило проанализировать и выяснить географическое распространение всех наиболее важных этнографических характеристик башкирского народа с учетом особенностей всех территориальных групп. Итогом собирательской работы явилось составление антропологических и этнографических карт, которые затем нашли отражение в его известных трудах. Ключевые слова: башкиры, С.И. Руденко, географическая и антропологическая карта, монографии, анкета, опрос https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.63-66 Одним1из главных2источников собирательской великорусская (сост. Д.А. Золотарев, Д.К. Зеленин деятельности этнографа-исследователя являются и А.К. Сержпутовский) и башкирская (сост. С.И. Руполевые этнографические работы, соответствую- денко) анкеты. Выработанные анкетные листы щие специальной методике: опрос, наблюдение, содержали вопросы по одежде и украшениям, интерпретация разнообразных материалов, с це- жилищу и постройкам, хозяйственному быту (Воллью извлечения этнографических данных, карто- ков, 1914. С. 197–212). графирование, организация сбора и доставки в му­ Наиболее детальное развитие методология зей этнографических коллекций. комиссии по составлению этнографических карт В дореволюционный период для изучения получила в работах Сергея Ивановича Руденко материальной культуры народов, населяющих (1885–1969). В 1904 г. С.И. Руденко поступил на естеРоссийскую империю, специальной комиссией ственное отделение Санкт-Петербургского универпо составлению этнографических карт России ситета. Позднее он обработал весь собранный были созданы опросные анкеты. Здесь особое зна- экспедиционный материал по башкирам и состачение приобретали массовость информации и по- вил антропологические и этнографические карты, лучение данных из наибольшего числа населен- нашедшие отражение в его монографии «Башкиных пунктов. Для этого опросники по народам ры. Опыт этнологической монографии», изданной рассылались на места через земства, попечителей в двух частях: «Физический тип башкир» (Руденко, учебных округов и директоров народных училищ. 1916) и «Быт башкир» (Руденко, 1925). Цель моноСоставление программ и опросных листов, орга- графии «Башкиры» ученый формулировал так: низация анкетного обследования признавались «Моя задача была установить местные типы и соважной задачей в работе комиссии. Отталкиваясь поставить районы (зоны это уже слишком много) от программы Русского музея по малороссам, распространения известных этнографических в 1911 г. были разработаны анкетные бланки и схе- явлений (групп явлений) с этими типами; если мы, составленные для других народов — белорус- мне удастся таким путем придти к осязательным ская (сост. А.К. Сержпутовский, рук. Ф.К. Волков), результатам, то я буду считать себя удовлетворенным» (цит. по: Алымов, Подрезова, 2017. С. 94). 1 Исследование выполнено в рамках государственВ первой части монографии он описал общий ного задания ИЭИ УФИЦ РАН № 1022040500512–4– физико-антропологический тип башкир, где вы6.1.1 «Музей археологии и этнографии ИЭИ УФИЦ делил три основных типа, соответствовавшие РАН как фактор сохранения историко-культурного трем географическим областям их расселения: наследия Южного Урала» (2025–2027 гг.). восточный, юго-западный и северо-западный. 2  Альберт Рафилевич Махмудов — Институт К первой части монографии приложены четыре этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева карты: карта башкирских дач и родовых групп; УФИЦ РАН, ул. К. Маркса, д. 6, Уфа, 450077, карта пигментации; карта головного указателя Российская Федерация; e-mail:

; и итоговая карта «разделения башкир на области ORCID: 0000-0003-2449-4255. 64 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии по физическому типу», на которой были отмечены варианты трех вышеназванных основных типов. Вторая часть монографии «Быт башкир» сопровождалась картой племенного состава Башкирского края, двумя картами распространения бытовых элементов у башкир и картой разделения башкир на области по бытовым элементам. Так, на одной из них были выделены границы распространения юрт, в том числе монгольского типа, границы кочевий, соколиной охоты, пчеловодства и др., а также показано расселение башкир. На другой карте автор показал распространение отдельных элементов материальной культуры башкир, в частности, одежды, распространения сарык, яга, лаптей, и др. Показано расселение башкир (Псянчин, 2010. С. 23–24). В письме Д.Н. Анучину Руденко указывал методику своей деятельности по составлению этнографических карт: «Кроме того, повсеместно, где производились измерения, т.е. в 3/4 башкирских родов, мною была проведена анкета, касающаяся типов жилищ и построек, одежды, хозяйственного быта и проч. Таким образом, я смогу проследить географическое распространение всех наиболее важных этнографических факторов и сопоставить данные этнографии и данные антропологии» (цит. по: Алымов, Подрезова, 2017. С. 94). Представим Анкетный опрос, составленный С.И. Руденко, который является актуальным источником для исследователей, занимающихся изучением материальной культуры башкирского народа (Волков, 1914. С. 209–212). «Башкиры. В чем живут ваши однодеревенцы. 1) Бревенчатые избы (ый) с полом над землею или высоко от земли (в последнем случае просят указать приблизительное количество ступенек крыльца)? 2) Все ли дома покрыты крышей? 3) Чем, главным образом, кроют крыши (драньем, досками, корой, лубком, берестой, камышом, соломой и проч.)? 4) Встречаются ли чувалы? 5) Есть ли «пластяные» избы (каф ый), избы из воздушного кирпича (саман ый), избы из камней (таш ый)? 6) Встречаются ли плетневые избы (ситан ый)? Сделаны из одинарного или двойного плетня? Глиной обмазаны снаружи или изнутри, или с обеих сторон? 7) Есть ли плетневые клети (ситан клять), плетневые чуланы (ситан сулан)? 8) Конусообразные шалаши (кууш). Где устраи­ ваются: на кошах, в деревнях, на покосах? Указать, чем они кроются: драньем, лиственничной корой, берестой, соломой, сеном и проч.? 9) Какие встречаются балаганы (аласык): лубковые, берестяные, из коры или плетневые? Где они устраиваются: на котах (местах летних кочевок) или в деревнях? 10) Строят ли кошах бревенчатые срубы (бурама)? С чувалом или без чувала? 11) Имеются ли решетчатые кибитки (тирма)? Деревянный остов их крашеный или некрашеный? Ук — гнутые или прямые? Дверь — одностворчатая или двустворчатая? 12) Есть ли бани? Черные или белые? Сколько их всех в деревне? Занятия, пища, утварь и проч. 1) Гоняют ли зимой на лыжах (санга) без ружья зайцев, рысей, диких коз? 2) Гоняют ли осенью верхом на лошади с соба­ ками зайцев и лисиц? 3) Гоняют ли осенью верхом на лошади без со­бак волков? 4) С соколами (лоасын), беркутами (беркут), ястребами (карсыга) — охотятся, охотились ли или не охотились? 5) Каких зверей и птиц ловят петлями (тузак)? Каких кроют шатрами (сетями)? 6) Ставят ли на лисиц, зайцев и других зверей деревянные капканы (соут)? 7) Есть ли борти (сулук)? Есть ли ульи (умарта)? 8) Тебенюют ли зимой лошади и овцы? Если тебенюют, то до половины зимы или всю зиму? Заготовляют ли на зиму сено? 9) На кочевку выезжает вся деревня, только часть или никто не выезжает? 10) Кочуют в околице (басу), за околицей или вдали от деревни? 11) Чем пашут: сохой с двумя сошниками, сабаном (с колесным передком или без колес) или плугом? На одной лошади, паре или тройке? 12) Какой бороной (тырма) боронят: суковатой (из перерубленных стволов с сучьями), бороной с деревянными или железными зубьями? 13) Косят ли горбушей? 14) Молотят хлеб цепами или лошадьми (но не машиной)? I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 15) Употребляются ли ручные жернова таш тирмян, кул тирмян (тигирмян)? Если употребляются, то для чего (приготовления крупы, муки)? Встречается ли деревянная ступа (киле)? Для чего она употребляется? 16) Есть ли огороды? Что в них садят? 17) Ездят ли верхом женщины? 18) Приготовляют ли: курут, кумыс, асе-бал, айран, бузу? 19) Какая встречается кожаная посуда (соба, башкуняк, кулас, муртай, думбей, бутлюк, турсук)? Употребляется ли сарма и артмак? 20) Какая употребляется деревянная посуда (куняк, тапан, ижау, чиляк, табак, алдыр, тустак, сумысь, салма-алгыс — плетеный из прутьев или деревянный с дырами, курога, ашлау, тагась, сугата, батман и проч.)? 21) Изготовляют ли в вашей деревне: рогожи (сипта) из мочала или попоны на лошадей, циновки из камыша (камыш сипта и жакан cипта), половики и ковры (балас) из шерсти или из тряпок? Валяют ли войлок (кыиз)? Ткут ли сукно (тула)? Красят ли нитки для ковров (балас) буяком или серетмой? 22) Занимаются ли рыболовством? Какими снастями ловят рыбу (мискау, кармак, питель, диды, нарота, острога, мережа, невод и проч.)? Краткое описание употребляемых снастей. Какую одежду носят мужчины. 1) Рубаха (кульмяк) — с воротником отложным или стоячим? Ворот завязывается шнурком (ыгырбау, изюбау) или на пуговках? 2) Носят ли: камзол (без рукавов), казакый, бешмят, сикмян (из домотканого или покупного сукна), жилян. Носят ли киндыр шюба (матерчатый, домотканый рабочий чекмень)? Какие из этих костюмов на крючках (ильмя) и какие на пуговках? На какую сторону запахиваются? 3) Носят ли бараньи шубы (тюр тун), не покрытые материей? Носят ли полушубки (билли тун)? Встречаются ли шубы из жеребячьих шкур (якы тун, кулун тун)? Не носили ли их раньше? 4) Носят или носили богато украшенные бархатные пояса (камар) и кожаные сумки у пояса (калта)? 5) Какую носят обувь: сапоги (итык), ситыки, сарыки или кота (кожаные головки без каблуков с суконными голенищами)? Носят ли лапти (постоянно или только во время полевых работ)? 65 6) Какие носят чулки (уюк): вязаные из шерсти, сшитые из сукна (тула уюк), валяные (кыиз уюк)? Носят ли онучи (чильгау) и с какой обувью? 7) Носят ли самодельные войлочные шляпы? Какой формы? Носят или носили малахаи (клоксын)? Крытые или непокрытые сукном? Какую одежду и украшения носят женщины. 1) Ворот рубахи (кульмяк) — отложной или стоячий? Завязывается шнуром (ыгырбау, изюбау). На пуговках или на крючке (ильмя)? Есть ли изю, итак, ялгау (куршау), юсты (эсты)? 2) С какого возраста девушки начинают носить штаны (штан) и нагрудную повязку (тушильдрык, кукрякча)? 3) Носят ли жилян, камзол, казакый, бешмят? Из какого материала они шьются, какие имеют украшения? 4) Носят ли шубы на лисьем меху (бася тун, ина тун), тирэ тун, барян тун? Рабочий кафтан киндыр тюба из домотканой материи? 5) Чем повязывают и покрывают головы девушки, женщины и старухи (баш байдамыс, яулык, тастар — ситцевый, из белого полотна или кисеи, домотканая шаль, кама бурк, татарский колпак и проч.)? 6) Какую носят обувь: сарык, кота (непременно описание этой обуви), итык, ситык, чебота (постоянно или только при полевых работах)? 7) Какие носят чулки (уюк): вязаные из шерсти или сшитые из сукна (тула уюк)? Носят ли онучи (чильгау) и с какой обувью? 8) По возможности краткое, но точное описание носимых украшений: сильтяр, яга, сакал (гакал); последний носится во всю грудь или на животе ниже нагрудника — сильтяр? Носят ли или носили коралловый головной убор кашмау (кажбов)? Не носили ли коралловые уборы калябаш, такия, башкыим? Не носят ли ука сясяк, амайдык, хacuта, ингалик? 9) Какие украшения носят в косах: джилькалик, сасьмау, каралык, сасьтанька, саськап, сулпы? 10) Какой формы носят фартуки (алжапкыш) и из какой материи — домотканой или покупной? Кто носит фартуки: женщины или девушки? 1) Какие встречаются музыкальные инструмен­ ты: курай, тимир-кумыз, агас-кумыз? 2) Какие празднуют праздники: карга туй, сабан туй, свадебный туй, жиин (зиин), ага байрам?» 66 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Как видим настоящий опросник, составленный С.И. Руденко, содержит вопросы по разделам материальной культуры. В известной мере в них учтены родоплеменные и территориальные аспекты и различия башкир в жилище, одежде, национальной кухне, домашней утвари и музыкальных инструментах. В сравнении с предшественниками и современниками, методы сбора и публикаций материалов С.И. Руденко с точки зрения полноты и достоверности были более совершенными. Итогом данной собирательской деятельности ученого стали монографии «Башкиры», посвященные описанию физического типа и быта башкир, которые предопределили содержание и основные направления развития башкирской этнографии и антропологии, стали эталоном этнологического исследования. Алымов, Подрезова, 2017 — Алымов С.С., Подрезова С.В. Этнос на карте: географическое воображение школы Ф.К. Волкова // Этнографическое обозрение. 2017. № 5. С. 85–103. Волков, 1914 — Волков Ф.К. Анкетные вопросы Комиссии по составлению этнографических карт России, состоящей при Отделении этнографии Императорского Русского географического общества // Живая старина. 1914. Вып. 1–2. С. 193–212. Псянчин, 2010 — Псянчин А.В. Комиссия по изучению племенного состава населения: от этнокартографии к переписи населения. Уфа: Гилем, 2010. 43 с Руденко, 1916 — Руденко С.И. Башкиры. Опыт этнологической монографии. Ч. 1: Физический тип башкир. Пг.: Тип. Якорь, 1916. 312 с. (ЗРГО по Отделению этнографии; Т. 43. Вып. 1). Руденко, 1925 — Руденко С.И. Башкиры. Опыт этнологической монографии. Ч. 2: Быт башкир. Л.: Тип. Якорь, 1925. 330 с. (ЗРГО по Отделению этнографии; Т. 43. Вып. 2). Principles of collecting ethnographic data in Sergey I. Rudenko’s research Albert R. Makhmudov3 The article is devoted to the consideration of expeditionary work, as well as questionnaires generated by Sergey I. Rudenko for the Bashkirs. This made it possible to analyze and clarify the geographical distribution of all the most important ethnographic characteristics of the Bashkir people, taking into account the characteristics of all territorial groups. The result of his collecting work was the compilation of anthropological and ethnographic maps, which were then reflected in his famous works. Keywords: Bashkirs, Sergey I. Rudenko, geographical and anthropological map, monographs, questionnaire, survey 3 Albert R. Makhmudov — R.G. Kuzeev Institute for Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS, 6 K. Marx St., Ufa, 450077, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2449-4255. 67 Музейная собирательская работа С.И. Руденко среди мордвы и марийцев1 Р.Р. Садиков2 Аннотация. Сергей Иванович Руденко внес огромный вклад в собирание музейных предметов по традиционной культуре марийцев и мордвы-эрзи. Основу его коллекций по этим народам составили одежда, образцы ткани, украшения, музыкальные инструменты, бытовая утварь, приобретенные для Этнографического отдела Русского музея Императора Александра III (ныне — Российский этнографический музей) в 1907 и 1912 гг. в Самарской, Оренбургской, Уфимской и Пермской губерниях. Большое научное значение имеют также его фотоколлекции по религиозным традициям марийцев. Ключевые слова: С.И. Руденко, мордва-эрзя, марийцы, музейное собирательство, этнографические коллекции, фотоколлекции https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.67-69 История1собирания2и материалы мордовских и марийских коллекций выдающегося этнографа Сергея Ивановича Руденко в Российском этнографическом музее (РЭМ) изучены довольно подробно в работах Е.В. Колчиной, Л.М. Лойко, А.А. Песецкой и др. Данная работа основывается как на опубликованных сведениях, так и документальных материалах из Архива РЭМ. Как известно, с 1906 по 1917 гг. студент, позднее – сотрудник СанктПетербургского Императорского университета, Сергей Руденко являлся корреспондентом Этнографического отдела Русского музея Императора Александра III (ныне — РЭМ), для которого собрал обширные вещевые коллекции по разным народам России. Немаловажную часть его музейных собраний составляют фотоколлекции. Мордовские (эрзянские) коллекции С.И. Руденко были собраны им в 1907 и 1912 гг. во время поездок в Самарскую, Оренбургскую и Уфимскую губернии и состоят из более чем 200 предметов. В 1907 г. ученый вел собирательскую работу в Орском уезде Оренбургской и Бугурусланском и Бугульминском уездах Самарской губернии. Собранные предметы вошли в состав коллекций № 1214 (Бугульминский и Бугурусланский уезды) и № 1215 1 2 Исследование выполнено в рамках госзадания Ин­ ститута этнологических исследований им. Р.Г. Кузе­ева УФИЦ РАН (№ 1024031800139-2-6.5.1). Ранус Рафикович Садиков — Институт этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева УФИЦ РАН, ул. К. Маркса, д. 6, Уфа, 450077, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID 0000-0003-4200-2568. (Орский уезд). Основу их составляют образцы народного костюма и украшений, позволяющие воссоздавать полные комплекты женской и мужской одежды (Колчина, 2015. С. 126). В 1912 г. ученый во время поездки по Уфимской губернии посетил эрзянские поселения Верхний Алыштан Стерлитамакского и Верхнюю Курмазу Белебеевского уездов (ныне деревня в Федоровском и село в Бижбулякском районах РБ) и приобрел в последнем несколько предметов одежды: головные уборы, женскую рубаху, передник, набедренники, мужской пояс (Архив РЭМ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 507. Л. 8, 40). Они вошли в состав коллекции № 2829. Коллекции предметов марийской культуры С.И. Руденко собрал также в 1912 г. в Уфимской и Пермской губерниях, когда он посетил марийские селения Чишмы, Акуди, Чураева и Кузеева Бирско­ го уезда (ныне это деревни и села в Бирском, Мишкинском и Балтачевском районах РБ) и Большая Тавра, Юва, Верхний Бугалыш и Байбулда Красноуфимского уезда (ныне села и деревни Красноуфимского и Артинского районов Свердловской области) (Архив РЭМ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 507. Л. 6, 38–39). Итогом работы С.И. Руденко стали шесть коллекций по культуре и быту восточных марийцев, нас­читывающих в общей сложности 397 музейных предметов (Песецкая, Колчина, 2022. С. 169). Они являются одним из значительных и ценнейших музейных собраний по культуре марийцев. Предметы, собранные в Бирском уезде, вошли в состав коллекций № 2719 (один предмет), № 2848 (93 предмета) и № 2849 (47 предметов). Основу коллекции № 2848 составляет народная одежда и ее элементы. Нательная и верхняя одежда пред- 68 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии ставлены женскими рубахами и мужскими и женскими летними и зимними кафтанами, а также образцами нагрудной вышивки женских рубах. Головные уборы коллекции включают в себя девичьи шапочки, свадебные платки, свадебное покрывало, женские головные уборы. В коллекции имеются также образцы лаптей, пояс, рукавицы, мужские штаны и женские украшения (Там же. С. 169–171). Коллекция № 2849 представляет собой собрание предметов быта и орудий труда. Большой интерес представляют музыкальные инструменты — барабан, скрипка, гусли и волынка. К категории уникальных можно отнести приобретенные в Чураево скульптурки кукушек, которые устанавливались на надмогильных шестах (Архив РЭМ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 507. Л. 38). Подобная традиция до сих пор существует в населенных пунктах чураев­ского куста (Чураево, Тынбаево, Старокульчубаево и др. Мишкинского района). В Красноуфимском уезде собраны предметы, включенные в коллекции № 2850 (14 предметов), № 2851 (три предмета) и № 2852 (219 предметов). Также их основу составляет народная одежда: женские кафтаны и рубахи. Во множестве представлены образцы вышивки — вышитые фрагменты рубах, кафтанов, передников и головных уборов. Большой интерес представляют также мешочки для мелочи, сшитые из вышитых фрагментов старой одежды. Имеются также различные типы головных уборов: женские остроконечные головные уборы (66 ед. хр.), свадебные платки (14 экз.), девичьи шапочки, сюда же включен комплект украшений (Песецкая, Колчина, 2022. С. 172–173). По мнению А.А. Песецкой и Е.Е. Нечвалоды, в ма­рийскую коллекцию текстиля были включены несколько удмуртских предметов — образцов нагрудной вышивки рубах, декорированных аппликацией в форме треугольников (Песецкая, Колчина, 2022. С. 172; Нечвалода, 2023. С. 123–124). Такая техника и способ декорирования были характерны именно для удмуртов. Видимо, один из свадебных платков (ОФ 2852-10) тоже не является марийским, т.к. обнаруживает прямое сходство с удмуртскими (см.: Песецкая, Колчина, 2022. С. 173; Нечвалода, 2023. С. 120). В деревнях Юва и Верхний Бугалыш, где были приобретены данные предметы, издавна проживали также удмурты, которые образовывали свои улицы. Красноуфимские удмурты, живя среди марийцев, подверглись глубокой ассимиляции, что выразилось также в заимствовании их одежды. Но удмуртские элементы в способах и фор- мах декорирования одежды сохранялись вплоть до начала XX в. (Нечвалода, 2023. С. 125). Помимо вещевых коллекций в РЭМ хранятся фотографии С.И. Руденко по марийцам. Несомненную научную ценность имеет фотоколлекция № 3971, зафиксировавшая процесс летних общественных молений марийцев в д. Чишмы, Чураевой и Кузеевой Бирского уезда в 1912 г. Не менее ценны фотографии надмогильных сооружений на кладбище д. Чураевой. На нескольких снимках запечатлены шесты с установленными на их вершине фигурками птиц (кукушек). По мнению Л.М. Лойко, наличие в собрании С.И. Руденко фотографий с сакральных мест свидетельствует о том, что «он вошел в доверие к этим людям, проявив уважение, доброжелательность, интерес и показав свои знания по вопросам марийской веры» (Лойко, 2015. С. 135). Интересно отметить, что С.И. Руденко, действительный член Императорского Русского географического общества (ИРГО), 21 декабря 1912 г. на заседании Отделения этнографии сделал сообщение на тему «Жертвоприношения черемисов язычников Бирского уезда Уфимской губернии» (Журналы…, 1913. С. XIX–XX), за которое в 1913 г. был награжден Малой серебряной медалью ИРГО. Обширные вещевые и фотографические коллекции С.И. Руденко по мордве и марийцам в Российском этнографическом музее имеют большое научное значение и обладают большим экспозиционно-выставочным потенциалом. Они подробно документируют и ярко иллюстрируют своеоб­ разные и яркие культуры заволжской мордвыэрзи и восточных марийцев. Архив РЭМ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 507. Переписка с магистром географии и антропологии С.И. Руденко о собирании этнографических материалов башкир, черемисов, татар, украинцев в Уфимской, Оренбургской и Пермской губерниях, описи материалов. 1912. 68 л. Журналы …, 1913 — Журналы заседаний Отделения этнографии Императорского Русского географического общества // Живая старина. 1913. Вып. I–II. С. I–XX. Колчина, 2015 — Колчина Е.В. Финно-угорские памятники традиционной культуры народов Среднего Поволжья и Приуралья в составе коллекции С.И. Руденко (по материалам Российского этнографического музея) // Музей. Традиции. Этничность. 2015. № 1 (7). С. 124–131. Лойко, 2015 — Лойко Л.М. Роль С.И. Руденко в формировании вещевых и фотоколлекций по верованиям народов Поволжья и Приуралья (чувашей, марийцев) // Музей. Традиции. Этничность. 2015. № 1 (7). С. 132–137. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Нечвалода, 2023 — Нечвалода Е.Е. Одежда красноуфимских марийцев и удмуртов (конец XIX — XX в.). Уфа: Первая тип., 2023. 180 с. Песецкая, Колчина, 2022 — Песецкая А.А., Колчина Е.В. Марийские коллекции С.И. Руденко в Российском 69 этнографическом музее // Этнос. Общество. Цивилизация. Шестые Кузеевские чтения: Материалы Междунар. науч.-практич. конф. / Редкол.: И.М. Габдрафиков и др. Уфа: Первая тип., 2022. С. 167–176. Sergey I. Rudenko’s museum collecting work among Mordvins and Mari people Ranus R. Sadikov3 Sergey Ivanovich Rudenko, an outstanding ethnographer — made a huge contribution to the collection of museum objects on the traditional culture of the Mari and Mordvins-Erzya. His collections on these peoples were based on garments, fabric samples, jewelry, musical instruments, and household utensils purchased for the Ethnographic Department of the Russian Museum of Emperor Alexander III (now the Russian Ethnographic Museum) in 1907 and 1912 in Bugulminsky and Buguruslansky districts of Samara, Orsky district of Orenburg, Belebeyevsky, Birsky and Sterlitamak districts of Ufa, Krasnoufimsky district of Perm provinces. The photographs of Sergey I. Rudenko’s collection on religious traditions of the Mari people are also of great scientific importance. Keywords: Sergey I. Rudenko, Mordvins, Mari, museum collecting, ethnographic collections, photo collections 3 Ranus R. Sadikov — R.G. Kuzeev Institute for Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS, 6 K. Marx, Ufa, 450077, Russian Federation; e-mail:

; ORCID 0000-0003-4200-2568. 70 Вклад С.И. Руденко в изучение казахских зимовок1 А.Т. Дукомбайев2, К.С. Сапарова3 Аннотация. Исследование посвящено вкладу советского археолога и антрополога Сергея Ивановича Руденко в изучение зимовок актюбинских и адаевских казахов. В основу легли полевые материалы, опубликованные труды и архивные источники, в которых отражены особенности традиционного жилища казахов, зафиксированные С.И. Руденко во время участия в этнографических экспедициях Русского географического общества с 1910 по 1914 гг. и в составе Комитета по исследованию союзных и автономных республик с 1920 по 1926 гг. Особое внимание уделяется значимости его наблюдений для реконструкции хозяйственно-культурного типа казахов в условиях полукочевого образа жизни. Ключевые слова: сезонные миграции, зимовка (кыстау), сарай (кора), сени (шолан), гумно https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.70-72 Традиционная1хозяйственно-культурная2деятельность3казахов была основана на сезонных миграциях: зимовки (кыстау), весенние пастбища (коктеу), осенние пастбища (кузеу) и летовки (жайляу). Зимовка играла главную роль в кочевом цикле и в устойчивости казахских родов. В 1926 г. С.И. Руденко принимал активное участие в работе Антропологического отряда Казахстанской экспедиции, созданной в рамках деятельности Комиссии экспедиционных исследований (Особый комитет по исследованию союзных и автономных республик). В ходе экспедиции он внес огромный вклад в изучение традиционных форм зимних жилищ актюбинских и адаевских казахов. Он описал конструктивные особенности зимних жилищ, их планировку, предложил типологию построек, а также зафиксировал связь между типами жилища и социально-хозяйственным укладом населения западных районов Казахстана. Результаты полевых экспедиций частично опубликованы в материалах Комиссии экспедиционных исследований (Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик): 1 2 3 Исследование выполнено за счет гранта AP26102637 «Исследование социально-экологической системы поселения бронзового века Карсак I с применением естественно-научных методов». Азамат Талгатович Дукомбайев — НАО «Евразийский национальный университет им. Л.Н. Гумилева», ул. Пушкина, д. 11, Астана, 010008, Республика Казахстан; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-4242-3648. Камеля Серікқызы Сапарова — Национальный музей Республики Казахстан, пр. Тауелсиздик, д. 54, Астана, 010000, Республика Казахстан; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0581-1596. выпуск 3 (Казаки, 1927а), выпуск 11 (Казаки, 1927б) и выпуск 15 (Казаки, 1930). Территорию под усадьбу зимовки (кыстау) с угодьями-выгонами, пастбищами, покосами, хлебными полями, казахи выбирали вблизи долин рек, впадин озер и сухих логов, покрытых зарослями камыша или тростника, который использовали в строительстве и в качестве топлива. С.И. Руденко (1930) была предложена типология казахских зимовок, основанная на полевых материалах, собранных в Адаевской волости и Актюбинском уезде (табл. 1). В жилищах казахов печи разделяли на два типа: 1. Печи для приготовления пищи (казандык) с искусственными глинобитными стенами и прямой вытяжной трубой; 2. Печи для отопления (пишь), расположенные в центре дома параллельно длинным стенам и в виде сплошных перегородок между отдельными комнатами перпендикулярно длинным стенам. Для сохранения и желания укрыть от суровых природных условий (ветер, снежные заносы) появляются сараи (кора) для различных видов скота (овцы, коровы, лошади, верблюды), а также зимние помещения для хранения кизяка (тизек). При отделении сараев для скота от жилищ появляются сени (шолан), которые первоначально играли роль проходного сарая, а в дальнейшем использовались как коридорообразный тамбур, соединявший между собой отдельные комнаты, здесь же отводилось место под кладовую для хранения сундуков, запасных частей телег (арба) и мо­‑ лочных продуктов. На некотором расстоянии от домов располагалось гумно с хорошим током — место, куда свозили хлеб в снопах для перемалывания. Гумно было 71 I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Табл. 1. Типология казахских зимовок (по: Руденко, 1930) Tab. 1. Typology of Kazakh winter dwelling (after Руденко, 1930) Строительный материал Конструкция постройки Распространение Социальнохозяйственная характеристика № Тип жилища 1 Полуземлянка 2 Глина, Дом из саманного саманный кирпича кирпич, солома 3 Пластовые постройки Дерн в форме Наземная постройка, кирпича крыша из жердей, камыша и слоя земли 4 Постройки из плитняка Каменьплитняк, глина с соломой В ур. Шили-Булак, Прямоугольная, частич­ но заглубленная в землю, в ауле Ак-мешит крыша – плоская или сводчатая, покрытая камышом и слоем земли Стационарное жилище, использовали также как кухню, амбар, скотную постройку 5 Юрта Дерево (кереге, уык, шанырак), войлок Разборное, переносное, пол земляной, застилался циновками и коврами Повсеместно, особенно в переходных зонах Мобильная форма, адаптированная к зиме 6 Переходная форма Дерево, глина Наземный, с обмазкой, иногда с потолочной печью Участки с влиянием Редкий, маргинальрусских переселенцев ный тип в культуре казахов Земля, глина Заглубленная на 1,5 м, У адаев долины крыша из жердей, р. Сагыз покры­тая сухой травой и соломой, пол земляной Наземный, стены толстые, крыша плоская, покрытая камышом, глиной и землей характерно для всех типов казахских зимовок, его ограждали от скота рвом, глубиною 1,5 м, шириной 1 м и перемычкой 2 м для въезда. Таким же рвом обводили все хозяйственные угодья усадьбы, отмечая тем самым границы. Земля из рва образовывала вал, который считался первичной формой забора. В некоторых случаях использовали для строительства забора навоз, дерн, саман, камень-плитняк, тальниковые прутья, тростник, камыш и чия. Полевые материалы С.И. Руденко внесли значительный вклад в систематизацию и описание типов казахских зимовок западного Казахстана, его типологию можно считать одной из первых, в которой нашли отражение конструктивные осо­ бенности построек и социально-экономическое положение родоплеменных структур, но также описаны природная среда и сезонные циклы кочевого хозяйства. Анализ данных, собранных во время экспедиций в Адаевской волости и Актюбинском уезде, демонстрирует разнообразие архитектурных форм, которые обусловлены выбором доступных строительных материалов, уровнем зажиточности казахов и местными традициями. Представленная Малозатратное жилище вблизи пастбищ У тама в ур. ЖалгысСтационарное круглогодичное агаш, у адай и алим в ур. Копа на р. Сагыз, жилище, характерное у алим в ур. Кум-кудук, для зажиточных у адай в ур. Токсамбай слоев населения Степные и полупустын- Жилище у малосостоные районы ятельных или как временное укрытие типология зимовок иллюстрирует сложную структуру обитания, в которой материальная культура казахского народа тесно переплетена с образом жизни и укладом. Исследование традиционных казахских зимовок не только увеличивает наши знания о строительстве и архитектуре, но и является важным источником для реконструкции историко-этнографической картины жизнедеятельности кочевого общества в условиях трансформаций начала XX в. Казаки, 1927а — Казаки: Антропологические очерки / С.Ф. Баронов, С.И. Руденко, А.Н. Букейхан. Л.: Особый ком. Акад. наук по исследованию союзных и автономных республик, 1927. 221 с. (Материалы Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик... Серия Казахстанская; вып. 3). Казаки, 1927б — Казаки: Антропологические очерки / Под ред. С.И. Руденко. Л.: Особый ком. Акад. наук по исследованию союзных и автономных республик, 1927. 257 с. (Материалы Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик... Серия Казакстанская; вып. 11). Казаки, 1930 — Казаки: Сборник статей антропологического отряда Казакстанской экспедиции Академии 72 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии наук СССР: Исследования 1927 г. / Ред. С.И. Руденко. Л.: АН СССР, 1930. 334 с. (Материалы Комиссии экспедиционных исследований. Вып. 15: Серия казакстанская). Руденко, 1930 — Руденко С.И. Очерк быта северо-восточных казаков // Казаки: Сборник статей антрополо- гического отряда Казакстанской экспедиции Академии наук СССР: Исследования 1927 г. / Под ред. С.И. Руденко. Л.: АН СССР, 1930. С. 1–72 (Материалы Комиссии экспедиционных исследований. Вып. 15: Серия казакстанская). Contribution of Sergey I. Rudenko to the study of kazakh wintering settlements Azamat T. Dukombaiev4, Kamelya S. Saparova5 The study is devoted to the contribution of the Soviet archaeologist and anthropologist Sergey I. Rudenko to the documentation and analysis of winter dwellings of the Aktobe and Adai Kazakhs. It is based on field materials, published works, and archival sources that reflect the peculiarities of the traditional dwelling of the Kazakhs, recorded by Sergey I. Rudenko during his participation in ethnographic expeditions of the Russian Geographical Society from 1910 to 1914, and as a member of the Committee for the Study of Union and Autonomous Republics from 1920 to 1926. Particular attention is paid to the significance of his observations for the reconstruction of the economic and cultural type of Kazakhs in the conditions of semi-nomadic way of life. Keywords: seasonal migrations, winter dwelling, barns, shades, barnyard 4 5 Azamat T. Dukombaiev — NJSC «L.N. Gumilyov Eurasian national university», 11 Satpaev Str., Astana, 010008, Republic of Kazakhstan; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-4242-3648. Kamelya S. Saparova — National Museum of the Republic of Kazakhstan, 54 Tauelsizdik Ave., Astana, 010000, Republic of Kazakhstan; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0581-1596. 73 Митохондриальное генетическое разнообразие домашних лошадей археологических культур Алтая в сравнении с синхронными культурами сопредельных регионов1 М.А. Куслий2, А.А. Тишкин3, Н.В. Воробьева4, А.А. Юрлова5, Е.С. Захаров6, Я.А. Уткин7, В.В. Бобров8, Р.В. Белоусов9, П.К. Дашковский10, М.А. Демин11, Т.-О. Идэрхангай12, А.К. Каспаров13, С.М. Киреев14, Е.В. Ковычев15, П.А. Косинцев16, П.В. Мандрыка17, 1,2,3,4,5,6,7,8,9, 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ (проект № 22-18-00470-П «Мир древних кочевников Внутренней Азии: междисциплинарные исследования материальной культуры, изваяний и хозяйства»). Мария Александровна Куслий — Институт молекулярной и клеточной биологии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 8/2, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail: kusliy.maria@mcb. nsc.ru; ORCID: 0000-0001-9069-4744. Алексей Алексеевич Тишкин — Алтайский государствен­ ный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. Надежда Валентиновна Воробьева — Институт молекулярной и клеточной биологии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 8/2, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail: vorn@mcb. nsc.ru; ORCID: 0000-0002-7811-5049. Анна Александровна Юрлова — Институт молекулярной и клеточной биологии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 8/2, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2268-9833. Евгений Сергеевич Захаров — Северо-Восточный федеральный университет имени М. К. Аммосова, ул. Белинского, д. 58, Якутск, 677000, Российская Федерация; e-mail:

. Ярослав Александрович Уткин — Институт молекулярной и клеточной биологии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 8/2, Новосибирск, 630090, Рос­сий­ ская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0009-0008-7204-0665. Владимир Васильевич Бобров — Федеральный исследовательский центр угля и углехимии СО РАН, Советский пр., д. 18, 650099, Кемерово, Россий­ская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-9195-7275. Роман Владимирович Белоусов — Алтайский государственный педагогический университет, ул. Молодежная, д. 55, 656031, Барнаул, Россий- 10,11,12,13,14,15,16,17, ская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5779-0176. 10 Петр Константинович Дашковский — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-4933-8809. 11   Михаил Александрович Демин — Алтайский государственный педагогический университет, ул. Молодежная, д. 55, 656031, Барнаул, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0954-9297. 12 Тумур-Очир Идэрхангай — Монгольский государственный университет, ул. Бага тойруу, д. 34, 14191, Улан-Батор, Монголия; e-mail: iderkhangai2022@ gmail.com; ORCID: 0000-0001-5077-1100. 13 Алексей Каспарович Каспаров — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, 191181, Санкт-Петербург, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7761-9301. 14 Сергей Михайлович Киреев — Национальный музей Республики Алтай им. А.В. Анохина, ул. Чорос-Гуркина, д. 46, 649000, Горно-Алтайск, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 15 Евгений Викторович Ковычев — Забайкальский государственный университет, ул. АлександроЗаводская, д. 30, 672039, Чита, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 16 Павел Андреевич Косинцев — Институт экологии растений и животных УрО РАН, ул. 8 Марта, д. 202, 620144, Екатеринбург, 31; Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0973-7426. 17 Павел Владимирович Мандрыка — Сибирский федеральный университет, Свободный пр., д. 82А, 660041, Красноярск, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-8647-3823. 74 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии С.С. Онищенко18, А.В. Поляков19, Ю.В. Ширин20, П.И. Шульга21, А.С. Графодатский22 Аннотация. Проведенные митогеномные филогеографические реконструкции продемонстрировали генетическую близость лошадей каменской, быстрянской и пазырыкской синхронных культур Алтая, что указывает на обмен лошадьми между носителями этих культур. Определено более отдаленное, но все же близкое родство домашних лошадей некоторых сопредельных, синхронных и разновременных культур Алтая, а также пазырыкской культуры Северо-Западного Алтая и цэпаньской культуры Нижнего Приангарья, карасукской и тесинской культур Хакасии, что свидетельствует о преемственности или происхождении от одного табуна домашних лошадей предковой культуры. Ключевые слова: Алтай, поздний бронзовый век, ранний железный век, домашняя лошадь, древняя ДНК, митогеном, филогенетическое древо https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.73-78 Материалы для изучения домашних лошадей на Алтае (История Алтая, 2019), сопредельных и от­ даленных территориях получены из раскопок археологических культур позднего бронзового и раннего железного века. Реализованные исследования базировались на изучении митогеномного разнообразия домашних лошадей из памятников следующих культур: ирменская (поселения Майма-XII и Танай-4а), карасукская (поселение 18,19,20,21,22, 18 Сергей Степанович Онищенко — Комитет по охране объектов культурного наследия Кузбасса, Советский проспект, д. 60, 650064, Кемерово, Российская Федерация; e-mail:

. 19 Андрей Владимирович Поляков — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, 191181, Санкт-Петербург, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-3418-2469. 20 Юрий Викторович Ширин — Федеральный исследовательский центр угля и углехимии СО РАН, Советский пр., д. 18, 650099, Кемерово, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2116-1677. 21 Петр Иванович Шульга — Институт археологии и этнографии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 17, 630090, Новосибирск, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4684-8456. 22 Александр Сергеевич Графодатский — Институт молекулярной и клеточной биологии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 8/2, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-8282-1085. Камен­ный Лог-I), херексуров и «оленных» камней (комплексы Хадат уул и Их цавхал), майэмирская и бийкенская (могильники Гилево-10 и Покровский Лог-4), быстрянская (курганная группа Первомайская, некрополь Кузнецк-1/4), каменская (курганные группы Бугры и Локоть-4а), цэпаньская (поселение Дом отдыха-3), пазырыкская (курганные группы Ханхаринский дол и Карбан), булан-кобинская (поселение Куюк (?)), тесинская (могильник УстьКамышта-1), дуройская (могильник Большая Канга-I). Известно, что филогеографические паттерны домашних коней могут указывать на направления миграций носителей древних культур, поскольку с эпохи бронзы они в основном перемещались на лошадях (Koryakova, Epimakhov, 2007). Ирменская культура (общность) является одной из древних в нашей выборке. Она относится к позднему бронзовому веку, а территории ее распространения охватывают южную часть Западной Сибири. Исследователи считают, что эта культура берет свои истоки из андроновской историкокультурной общности индоиранского происхождения (Ковалевский, 2020). Памятники бийкенской и майэмирской культуры, датируемые в пределах с конца IX до середины VI в. до н.э., исследованы в горах Алтая и на Предалтайской равнине (Тишкин, 2007. С. 94–97, 104, 120). В качестве регионов происхождения бийкенской и майэмирской культур предполагается Западная Монголия и Северо-Западный Китай (Тишкин, 2011; 2019). Археологические и палеоантропологические данные указывают на несколько культурных компонентов, сформировавших каменскую общность VI–I вв. до н.э. на территории Барнаульского и части Новосибирского Приобья, а также I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность востока Барабинской лесостепи (Кишкурно, 2018): сакский, савромато-сарматский, саргатский, таежный западносибирский и центральноазиатский. Также были выявлены активные межэтнические контакты носителей этой культуры с западными племенами и с пазырыкскими племенами Алтая (Рыкун, 2011). Памятники быстрянской культуры (VI–III вв. до н.э.) были распространены в северо-восточных предгорьях Алтая и на Бийско-Чумышской возвышенности (Фролов, 2019). В качестве компонентов ее формирования рассматриваются большереченский (местный) субстрат и кочевой (полукочевой) скифо-сакского круга (Радовский, 2022). Пазырыкская культура сформировалась в Алтайских горах во второй половине VI в. до н.э. и просуществовала до рубежа III/II вв. до н.э. Исследователи предполагают разные варианты миграционного происхождения этой общности (Тишкин, 2007. С. 123–132): восточная часть Малой Азии (совр. территория Турции), западная территория Внутренней Азии и др. Булан-кобинская культура существовала на тер­ ритории Алтая в хуннуско-сяньбийско-жужанское время (II в. до н.э. — первая половина IV в. н.э.) (Тишкин, 2007. С. 174–180; Тишкин и др., 2019). Как видно из вышеизложенной информации, археологические и исторические данные показывают очень сложную историю взаимодействий, миграций и преемственности между многочисленными культурами Алтая в позднем бронзовом и раннем железном веке. Для реконструкции исторических процессов необходимо исследовать взаимодействие с синхронными культурами сопредельных регионов: херексуров и «оленных» камней Монголии (конец позднего бронзового века и переходное время к раннему железному веку) (Тишкин, 2017), карасукская (Поляков, 2009) (поздний бронзовый век) и тесинская (конец III в. до н.э. — III в. н.э.) (Кузьмин, 2008) в Хакасии, цэпаньская (VIII– II вв. до н.э.) Нижнего Приангарья (Мандрыка, 2021), дуройская (конец II — IV в. н.э.) Юго-Восточного Забайкалья (Ковычев, 2006). Для исследования некоторых указанных аспектов изучалось генетическое разнообразие древних домашних лошадей. Палеогенетические исследования проводились в лаборатории разнообразия и эволюции геномов ИМКБ СО РАН в соответствии с основными критериями аутентичности (Willerslev, Cooper, 2005). Выделение древней ДНК выполнялось согласно методу Янга и соавторов (Yang et al., 1998) 75 с изменениями Сандерсона, Рэдли, Мейтона (San­ derson et al., 1995). Исходные геномные библиотеки готовились с помощью набора TruSeq® Nano DNA Sample Preparation (Illumina) по протоколу производителя с небольшими изменениями, предложенными нами. Целевое обогащение геномных библиотек мтДНК осуществлялось в соответствии с методом Маричича и соавторов (Maricic et al., 2010) с некоторыми модификациями. Высокопроизводительное секвенирование выполнялось на секвенаторах Illumina (300 циклов, 2×150 п.н.). Анализ данных секвенирования проводился с использованием конвейера PALEOMIX BAM v1.3.2 (Schu­bert et al., 2014) и программной платформы Geneious Prime v2025.1 (https://www.geneious.com). Филогенетический анализ выполняли с помощью программы MrBayes (Ronquist et al., 2012). Подробно используемая методика описана в кандидатской диссертации М.А. Куслий (Kusliy, 2023). Построенные нами филогеографические реконструкции на основе митогеномных последовательностей, исследованных древних, средневековых, современных домашних и диких лошадей, показали наибольшую генетическую близость по материнской линии лошадей синхронных пазырыкской, каменской и быстрянской культур раннего железного века. Это может указывать на обмен конями носителями трех близких групп населения. Близость гаплотипов между лошадьми тесинской культуры Хакасии и вышеперечисленных общностей может свидетельствовать об определенной форме преемственности. Выявлено относительно близкое родство (расположение в разных кладах внутри одной гаплогруппы) для домашних лошадей из вышеуказанных памятников таких культур, как каменская и па­ зырыкская; каменская и быстрянская; пазырыкская (Северо-Западного Алтая) и цэпаньская; ирменская и бийкенская; ирменская и быстрянская; карасукская и тесинская. Данные показатели отражают возможную преемственность или общность происхождения от стоковой популяции домашних лошадей предковой культуры. Исследованные ирменские лошади разных территорий оказались неблизкими по митохондриальным гаплотипам, что, вероятно, связано с не­ достаточностью выборки. Также было визуализировано пересечение митохондриальных генофондов между лошадьми культуры херексуров и «оленных камней» и лошадьми майэмирской, бийкенской, пазырыкской 76 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии культур Алтая, дуройской культуры Юго-Восточного Забайкалья. Для более точного определения преемственности между домашними лошадьми вышеназванных культур в дальнейшем планируется использовать хромосомные маркеры. История Алтая, 2019 — История Алтая. Т. 1. Древнейшая эпоха, древность и средневековье / В.В. Горбунов, С.П. Грушин, П.К. Дашковский и др.; под общ. ред. А.А. Тишкина. Барнаул: Изд-во АлтГУ; Белгород: Константа, 2019. 392 с. Кишкурно, 2018 — Кишкурно М.С. Происхождение носителей каменской культуры Новосибирского Приобья по одонтологическим данным из могильника Быстровка-3 (III–I вв. до н.э.) // Camera Praehist. 2018. № 1 (1). C. 134–147. Ковалевский, 2020 — Ковалевский С.А. Изучение памятников периода поздней бронзы юга Западной Сибири в рамках единой ирменской культуры (1970-е — 1-я половина 1980-х гг.) // ТПАИ. 2020. № 3 (31). C. 18–32. Ковычев, 2006 — Ковычев Е.В. Некоторые вопросы этнической и культурной истории Восточного Забайкалья в конце I тыс. до н.э. — I тыс. н.э. // Известия Лаборатории древних технологий. 2006. № 1 (4). С. 242–258. Кузьмин, 2008 — Кузьмин Н.Ю. Этапы сложения и развития тесинской культуры (по погребальным памятникам степей Минусинской котловины) // Номады казахских степей: этносоциокультурные процессы и контакты в Евразии скифо-сакской эпохи / Отв. ред. З.С. Са­машев. Астана: Изд. группа ПЦК РК, 2008. С. 187–204. Мандрыка, 2021 — Мандрыка П.В. Культурно-историческая область раннего железного века в таежной зоне Средней Сибири (постановка проблемы) // Археология Се­ верной и Центральной Азии: новые открытия и результаты междисциплинарных исследований / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2021. С. 43–47. Поляков, 2009 — Поляков А.В. К проблеме взаимосвязи карасукской культуры и памятников андроновской общности на Среднем Енисее // Записки ИИМК РАН. 2009. № 4. С. 89–109. Радовский, 2022 — Радовский С.С. Проблема происхождения быстрянской культуры (историографический аспект) // Изучение древней истории Северной и Центральной Азии: от истоков к современности / Отв. ред. В.И. Молодин. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2022. С. 197–199. Рыкун, 2011 — Рыкун М.П. Некоторые аспекты палеоантропологии каменской культуры Верхнего Приобья // Известия АлтГУ. 2011. № 4–2. С. 173–178. Тишкин, 2007 — Тишкин А.А. Создание периодизационных и культурно-хронологических схем: исторический опыт и современная концепция изучения древних и средневековых народов Алтая / Отв. ред. Ю.Ф. Кирюшин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2007. 356 с. Тишкин, 2011 — Тишкин А.А. Бийкенская культура Алтая аржано-майэмирского времени: содержание и опыт периодизации // Материалы международного симпозиу­ ма «Terra Scythica» / Под ред. В.И. Молодина, С. Хансе­ на. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2011. С. 272–290. Тишкин, 2017 — Тишкин А.А. «Оленные» камни Монголии и сопредельных территорий как один из показателей архаичной кочевой империи (к постановке вопроса) // V (XXI) ВАС в Барнауле–Белокурихе: в 3 т. / Отв. ред.: А.П. Деревянко, А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2017. С. 1026. Тишкин, 2019 — Тишкин А.А. Майэмирская (майемерская) культура // История Алтая: в 3-х т. Т. I : Древнейшая эпо­ха, древность и средневековье / Под общ. ред. А.А. Тишкина. Барнаул: Изд-во АлтГУ; Белгород: Константа, 2019. С. 201–210. Тишкин и др., 2019 — Тишкин А.А., Матренин С.С., Горбунов В.В. Булан-кобинская культура // Там же. С. 286–308. Фролов, 2019 — Фролов Я.В. Быстрянская культура // Там же. С. 234–242. Koryakova, Epimakhov, 2007 — Koryakova L., Epimakhov A.V. The Urals and Western Siberia in the Bronze and Iron Ages. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. 383 p. Kusliy, 2023 — Kusliy M.A. Genetic diversity of ancient and mo­dern horses of Altai and adjacent territories. 2023. 327 p. Maricic et al., 2010 — Maricic T., Whitten M., Pääbo S. Multiplexed DNA Sequence Capture of Mitochondrial Genomes Using PCR Products // PLoS One. 2010. Vol. 5. No. 11. No. e14004. Ronquist et al., 2012 — Ronquist F., Teslenko M., van der Mark P., Ayres D.L., Darling A., Höhna S., Larget B., Liu L., Suchard M.A., Huelsenbeck J.P. MrBayes 3.2: efficient Bayesian phylogenetic inference and model choice across a large model space // Syst. Biol. 2012. Vol. 61. No. 3. P. 539–42. Sanderson et al., 1995 — Sanderson C., Radley K., Mayton L. Ethylenediaminetetraacetic Acid in Ammonium Hydroxide for Reducing Decalcification Time // Biotech. Histochem. 1995. Vol. 70. No. 1. P. 12–18. Schubert et al., 2014 — Schubert M., Ermini L., Sarkissian C.D., Jónsson H., Ginolhac A., Schaefer R., Martin M.D., Fernández R., Kircher M., McCue M., Willerslev E., Orlando L. Characterization of ancient and modern genomes by SNP detection and phylogenomic and metagenomic analysis using PALEOMIX // Nat. Protoc. 2014. Vol. 9. No. 5. P. 1056–1082. Willerslev, Cooper, 2005 — Willerslev E., Cooper A. Ancient DNA // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2005. Vol. 272. No. 1558. P. 3–16. Yang et al., 1998 — Yang D. Y., Eng B., Waye J. S., Dudar J.C., Saunders S.R. Improved DNA extraction from ancient bones using silica-based spin columns // American Journal of Physical Anthropology. 1998. Vol. 105. No. 4. P. 539–543. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 77 Mitochondrial genetic diversity of domestic horses from ancient archaeological cultures of Altai in comparison with synchronous cultures of adjacent regions23 Mariya A. Kusliy24, Alexey A. Tishkin25, Nadezhda V. Vorobieva26, Anna A. Yurlova27, Evgenii S. Zakharov28, Yaroslav A. Utkin29, Vladimir V. Bobrov30, Roman V. Belousov31, Petr K. Dashkovskiy32, Mikhail A. Demin33, Tumur-O. Iderkhangai34, Alexey K. Kasparov35, Sergey M. Kireev36, Evgenyi V. Kovychev37, Pavel A. Kosintsev38, Pavel V. Mandryka39, Sergey S. Onishchenko40, 23  The research was carried out at the expense of a grant from the Russian Science Foundation, project No. 22-18-00470-П. 24  Mariya A. Kusliy — Institute of Molecular and Cellular Biology of the Siberian Branch of the RAS, 8/2 Academ. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9069-4744. 25  Alexey A. Tishkin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. 26 Nadezhda V. Vorobieva — Institute of Molecular and Cellular Biology of the Siberian Branch of the RAS, 8/2 Academ. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7811-5049. 27 Anna A. Yurlova — Institute of Molecular and Cellular Biology of the Siberian Branch of the RAS, 8/2 Academ. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2268-9833. 28 Evgenii S. Zakharov — M.K. Ammosov North-Eastern Federal University, 58 Belinskiy St., Yakutsk, 677000, Russian Federation; e-mail:

. 29 Yaroslav A. Utkin — Institute of Molecular and Cellular Biology of the Siberian Branch of the RAS, 8/2 Academ. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0009-0008-7204-0665. 30 Vladimir V. Bobrov — Federal Research Center of Coal and Coal Chemistry of the Siberian Branch of the RAS, 18 Sovetsky Ave., 650099, Kemerovo, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-9195-7275. 31 Roman V. Belousov — Altai State Pedagogical University, 55 Molodezhnaya St., 656031, Barnaul, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5779-0176. 32 Petr K. Dashkovskiy — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-4933-8809. 33 Mikhail A. Demin — Altai State Pedagogical University, 55 Molodezhnaya St., 656031, Barnaul, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0954-9297. 34  Tumur-O. Iderkhangai — Mongol National University, 34 Baga Toiruu St., 14191, Ulaanbaatar, Mongolia; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-5077-1100. 35  Alexey K. Kasparov — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., 191181, St. Petersburg, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7761-9301. 36  Sergey M. Kireev — National Museum of the Altai Republic, 46 Choros-Gurkina St., 649000, Gorno-Altaysk, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 37  Evgenyi V. Kovychev — Transbaikal State University, 30 Aleksandro-Zavodskaya St., 672039, Chita, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 38  Pavel A. Kosintsev — The Institute of Plant and Animal Ecology of the Ural Branch of the RAS, 202 8 Marta St., 620144, Yekaterinburg, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0973-7426. 39  Pavel V. Mandryka — Siberian Federal University, 82A Svobodny Ave., 660041, Krasnoyarsk, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-8647-3823. 40  Sergey S. Onishchenko — Committee for the Protection of Cultural Heritage of Kuzbass, 60 Sovetsky Ave., 650064, Kemerovo, Russian Federation; e-mail:

. 78 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Andrey V. Polyakov41, Yury V. Shirin42, Petr I. Shulga43, Alexander S. Graphodatsky44 The mitogenomic phylogeographic reconstructions performed demonstrated the genetic proximity of hor­ ses of the Kamenskaya, Bystryanskaya and Pazyryk synchronous cultures of Altai, which indicates the exchange of horses between these cultures. A more distant, but still close relationship of domestic horses of some adjacent, synchronous and different time cultures of Altai, as well as the Pazyryk culture of Northwestern Altai and the Tsepanskaya culture of the Lower Angara region, Karasuk and Tesinskaya cultures of Khakassia, has been determined, which indicates the continuity or origin from one herd of domestic horses of the ancestral culture. Keywords: Altai, Late Bronze Age, Early Iron Age, domestic horse, ancient DNA, mitogenome, phylo­ genetic tree 41 Andrei V. Polyakov — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvotsovaya Em., 191181, St. Petersburg, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-3418-2469. 42 Yury V. Shirin — Federal Research Center of Coal and Coal Chemistry of the Siberian Branch of the RAS, 18 Sovetsky Ave., 650099, Kemerovo, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2116-1677. 43 Petr I. Shulga — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Academ. Lavrentiev Ave., 630090, Novosibirsk, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4684-8456. 44 Alexander S. Graphodatsky — Institute of Molecular and Cellular Biology of the Siberian Branch of the RAS, 8/2 Academ. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-8282-1085. 79 Растительные остатки в керамике позднего бронзового — раннего железного веков Северного Причерноморья по данным компьютерной микротомографии (m-CT)1 А.М. Кульков2, М.А. Кулькова3, М.Т. Кашуба4 Аннотация. 3D-визуализация порового пространства в керамике позднего бронзового — раннего железного веков методом микротомографии (m-CT) позволила определить тип выгоревших и разложившихся включений в глиняном тесте посуды с памятников Северного Причерноморья (Дикий Сад, Бай-Кият I, Долгий Бугор). Объемная реконструкция растительных остатков дала возможность определить в керамике зерна и шелуху от проса (P. miliaceum). Таким образом, получены первые свидетельства употребления проса в Северо-Западном Крыму начиная с позднего бронзового века. Ключевые слова: Крым, поздний бронзовый век, ранний железный век, просо, керамика, микротомография https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.79-82 Исследование1древней2лепной3посуды4точными аналитическими методами археометрии дает возможность реконструировать процесс древних технологий, в том числе состав формовочных масс, особенности отощителей и пластификаторов, которые использовались древними гончарами, а также источники сырья. В последнее время широкое применение получил метод компьютерной микротомографии (m-CT), который успешно используется для изучения таких параметров гончарных изделий, как плотность формовочной массы, способы лепки, открытая и за1 2 3 4 Исследование выполнено за счет гранта РНФ № 22-18-00065-П. Александр Михайлович Кульков — Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, наб. Мойки, д. 48/12, Санкт-Петербург, 191186, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3741-0305. Марианна Алексеевна Кулькова — Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, наб. Мойки, д. 48/12, Санкт-Петер­бург, 191186, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9946-8751. Майя Тарасовна Кашуба — Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, наб. Мойки, д. 48/12, СанктПетербург, 191186, Российская Федерация; Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8901-8116. крытая пористость и др. (Kahl, Ramminger, 2012; Kulkova, Kulkov, 2016). Изучение фрагментов посуды из памятников неолита, бронзового — раннего железного веков Восточной Европы способствовало и применению этого метода для 3D-реконструкций порового пространства в керамике (Kulkova, Kulkov, 2016). 3D-визуализация порового пространства позволяет определить тип выгоревших и разложившихся включений внутри керамики: раковины, остатки растений, зерна и др. До сих пор применялся достаточно трудоемкий метод силиконовых реплик, чтобы установить тип зерен в формовочной массе керамических изделий (Сасаки и др., 2022). Микротомографический подход определения типа органических включений на микроуровне является дополнительной информацией о тех растительных видах, которые произрастали в зоне жизнедеятельности древнего человека. С одной стороны, это растительность, которая попадала в формовочную массу вместе глинистым сырьем, с другой — это могли быть намеренно добавляемые человеком растительные остатки. Одной из причин изготовления сосудов из глины с высоким содержанием органики или использования добавок, таких как измельченная растительность, является увеличение пористости, которая приводит к увеличению термостойкости сосуда при высокотемпературном обжиге. Наличие пористости предотвращает растрескивание керамики при последующем обжиге, уменьшая градиент коэффициента расширения (Reedy, Reedy, 2022). Например, результаты по образцам керамики 80 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии раннего железного века из городища Глинжень IIЛа Шанц (Правобережье среднего течения Днестра) показали, что поровое пространство в керамической формовочной массе в основном представлено линейными трещинами, трещинами вокруг включений шамота и следами от сжигания водных растений, в одном из образцов были зафиксированы следы от включения мха. Для керамики, которая изготовлена с применением более высоких температур обжига, должна сохраняться некоторая пористость, как правило, в виде маленьких округлых пор для того, чтобы при последующем нагревании сосуд не растрескался. При высокотемпературном обжиге, при котором получается фаянс или фарфор, глины переходят в стекловатую фазумуллит, который выдерживает последующие процессы нагрева без растрескивания. Преимуществом микротомографии при изучении пор является то, что количественная информация, такая как объем, размер, форма, распределение и связность пор, может быть получена по всему 3D-объему образцов на микроуровне (Oliveira et al., 2012; Machado et al., 2014; Kulkova, Kulkov, 2015). Метод m-CT является ценным инструментом для реконструкции и визуализации пористости, оставшейся после выгорания органики. Особенно важной информацией является присутствие выгоревших зерен культурных злаков, что позволяет проводить реконструкции особенностей использования и культивации растений в хозяйственной деятельности человека. Такое исследование удалось провести на памятниках позднего бронзового и раннего железного веков Северного Причерноморья: Дикий Сад (низовья Южного Буга), а также Бай-Кият I (Северо-Западный Крым) и Долгий Бугор (Центральный Крым). Исследование образцов фрагментов глиняных сосудов, размерами 1×1 см, проводилось в Ресурсном Центре «РДМИ» СПбГУ неразрушающим методом сканирования с помощью приборов «SkyScan 1172» и «Neoscan N80». Параметры съемки проводились с энергией пучка 120 кВ, потоком 80 мкА и алюминиевым фильтром с разрешением 4–6 мкм, выполняя поворот на 180º с шагом 0,4º. Для визуализации пустот, оставленных после выгорания органических, в том числе растительных остатков, использовалось программное обеспечение CTvox и CTan. 3D-реконструкция порового пространства в керамике из городища Дикий Сад позволила установить присутствие зерен проса (2,0–2,5 мм). В керамике поселения Бай-Кият I было определено, что выгоревшие поры остались от включений ше­ лухи зерен проса (около 2 мм), которое попало в гли­ няное тесто керамических сосудов (рис. 1) (Палео­ среда…, 2024). Полученные данные по стабильным изотопам в костной ткани людей из Бай-Кият I также могут свидетельствовать об употреблении жителями этого поселка проса, растений с метаболизмом по С4. Полученная по коллагену кости овцы радиоуглеродная дата с поселения Бай-Кият I (относится к 1120–840 calBC (белозерская культура)) и коррелирует с датой по обожженному просу из городища Дикий Сад (Там же). Видовой анализ зерен проса позволяет установить, что в керамике из Дикого Сада присутствует просо вида P. miliaceum (просо обыкновенное), которое встречается и на дру­гих памятниках позднего бронзового века Причерноморья, например, на поселении Новокиевка сабатиновской культуры (1600–1300/1200 гг. до н.э.) (Endo et al., 2023). Наиболее ранние находки проса обыкновенного (P. miliaceum) в Северном Причерноморье датируются II тыс. до н.э. (Dal Corso et al., 2022). Зерна, найденные в формовочной массе глиняной посуды городища Дикий Сад, являлись продуктами поздней стадии обработки урожая, например, после провеивания (для удаления более легкой шелухи) и до шелушения (для отделения второго цветка отзерновки). На поселении Бай-Кият I в керамике наблюдается в основном шелуха от зерен проса (рис. 1). Остатки шелухи от проса можно наблюдать также в керамике раннего железного века на городище Долгий Бугор, что может указывать на преемственность использования проса и в переходный период, характеризующийся более худшими климатическими условиями (Палеосреда…, 2024). Полученные данные могут свидетельствовать о том, что изготовление керамики осуществлялось или в непосредственной близости, или на местах по переработке урожая. Как отмечают некоторые авторы (Endo et al., 2023), обработка проса и изготовление керамики были ключевыми компонентами повседневной экономической жизни, тесно связанными с другими видами хозяйственной деятельности. Злаки могли добавляться во влажную глину при изготовлении керамики также и на­меренно. Полученные данные о включениях растительных остатков на основе m-CT анализа дают важную дополнительную информацию и являются первыми свидетельствами использования проса в хозяйственной деятельности в Северо-Западном I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность 81 Рис. 1. 3D-реконструкция порового пространства от выгоревших зерен проса в керамике методом компьютерной микротомографии: 1, 2 — БК-94/17, поселение Бай-Кият I; 3, 4 — № 179, городище Дикий Сад (по: Палеосреда…, 2024. Рис. 4.2.2.1.16) Fig. 1. 3D reconstruction of the pore space of burnt millet grains in ceramics by the m-CT method: 1, 2 — БК-94/17, the Bai-Kiyat I settlement; 3, 4 — No. 179, the Dikiy Sad fortified settlement (after Палеосреда…, 2024. Рис. 4.2.2.1.16) Крыму в позднем бронзовом и раннем железном веках. Полученные результаты важны для понимания проблемы наличия земледелия (?) у скотоводов мобильного образа жизни (т.н. полукочевое скотоводство). Такая модель только начинает разрабатываться для Карпато-Дунайского бассейна (см.: Dal Corso et al., 2022), а также для Северного При­черноморья. Палеосреда…, 2024 — Палеосреда и культурно-исторические процессы в Северо-Западном Причерноморье в эпоху бронзы — раннем железном веке: первые результаты исследований [коллективная монография] / Науч. ред.: М.А. Кулькова, М.Т. Кашуба. СПб.: РГПУ им. А.И. Герцена, 2024. 336 с. Сасаки и др., 2022 — Сасаки Ю., Рахимжанова С.Ж., Онга­ рулы А., Каирмагамбетов А.М., Эндо Э., Доумани Дюпюй П., Макулбекова М., Шпенглер Р., Шода Ш. Отпечатки проса на керамике раннего железного века из кургана Тортоба в Западном Казахстане // Қазақстан археологиясы. 2022. № 4 (18). С. 116–132. Dal Corso et al., 2022 — Dal Corso M., Pashkevych G., Filipović D., Xinyi Lui, Motuzaite Matuzeviciute G., Stobbe A., 82 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Shatilo L., Videiko M., Kirleis W. Between Cereal Agriculture and Animal Husbandry: Millet in the Early Economy of the North Pontic Region // Journal of World Prehistory. 2022. Vol. 35. P. 321–374. Endo et al., 2023 — Endo E., Shoda S., Frachetti M., Kaliyeva Z., Kiyasbe G., Zhuniskhanov A., Liu X., Dupuy P.D. Pottery Impressions Reveal Earlier Westward Dispersal of Foxtail Millet in Inner Asian Mountain Corridor // Agronomy. 2023. Vol. 13. P. 1706. Kahl, Ramminger, 2012 — Kahl W.A., Ramminger B. Nondestructive fabric analysis of prehistoric pottery using highreso­lution X-ray microtomography: a pilot study on the late Mesolithic to Neolithic site Hamburg-Boberg // Journal of Archaeological Science. 2012. Vol. 39. P. 2206–2219. Kulkova, Kulkov, 2015 — Kulkova M.A., Kulkov A.M. Investigations of Early Neolithic ceramics from Eastern Europe by X-Ray microtomography and petrography // Microscopy and Analysis. 2015. Vol. 136. P. 7–10. Kulkova, Kulkov, 2016 — Kulkova M.A., Kulkov A.M. The identification of organic temper in Neolithic pottery from Russia and Belarus // The Old Pooter’s Almanack. 2016. Vol. 21 (1). P. 2–12. Machado et al., 2014 — Machado A.C., Lima I., Lopes R.T. Effect of 3D computed microtomography resolution on reservoir rocks // Radiation Physics and Chemistry. 2014. Vol. 95. P. 405–407. Oliveira et al., 2012 — Oliveira M.F.S., Lima I., Borghi L., Lopes R.T. X-ray microtomography application in pore space reservoir rock // Applied Radiation and Isotopes. 2012. Vol. 70. P. 1376–1378. Reedy, Reedy, 2022 — Reedy C.L., Reedy C.L. Micro-Computed Tomography with 3D Image Analysis to Reveal Firing Temperature Effects on Pore Systems in Archaeological and Ethnographic Ceramics // Appl. Sci. 2022. Vol. 12. P. 11448. Plant residue inside the Late Bronze — Early Iron Age ceramics from sites of the Northern Black Sea basing on the Computer Microtomography (m-CT) analysis Aleksandr М. Kulkov5, Marianna А. Kulkova6, Maya Т. Kashuba7 3D visualization of porosity in ceramics from the Late Bronze — Early Iron Age using Computer Microtomography (m-CT) enabled the identification of burned and decomposed organic inclusions within the clay matrix of pottery from Northern Black Sea sites (Dikiy Sad, Bai-Kiyat I, Dolgiy Bugor). Volume reconstruction of plant remains within the ceramic matrix revealed the presence of millet (P. miliaceum) grains and husks. This provided the first evidence of millet consumption in Northwestern Crimea dating back to the Late Bronze Age. Keywords: Crimea, Late Bronze Age, Early Iron Age, millet, ceramics, microtomography 5 6 7 Aleksandr M. Kulkov — Herzen State Pedagogical University, 48/12 Moyka Emb., St. Petersburg, 191186, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3741-0305. Marianna A. Kulkova — Herzen State Pedagogical University, 48/12 Moyka Emb., St. Petersburg, 191186, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9946-8751. Maya T. Kashuba — Herzen State Pedagogical University, 48/12 Moyka Emb., St. Petersburg, 191186, Russian Federation; Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8901-8116. 83 Результаты анализов изделий из медных сплавов на памятниках срубной культуры Демско-Уршакского междуречья Южного Приуралья Н.Б. Щербаков1, И.А. Шутелева2, В.Ю. Луньков3, Ю.В. Лунькова4 Аннотация. В статье освещаются результаты применения методов рентгено-флуоресцентного анализа и дисперсионной рентгеновской спектроскопии к определению технологии и элементного состава палеометалла из памятников срубного и срубно-алакульского типов позднего бронзового века Южного Приуралья (Казбуруновский археологический микрорайон, Республика Башкортостан). Для анализа были использованы результаты анализов 21 образца, два из них происходят из закрытого комплекса Казбуруновского I курганного могильника, а 19 обнаружены на входящем в микрорайон поселении Мурадым-4. Для сравнительной характеристики также привлечены результаты металлографических анализов артефактов с близлежащих территорий и соседних регионов, где расположены объекты аналогичной культурно-хронологической атрибуции. Ключевые слова: Южное Приуралье, поздний бронзовый век, металлургия меди, медные и бронзовые изделия, металлография https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.83-87 Территория1Южного2Приуралья,3с4одной стороны, являлась контактной зоной для носителей срубной и алакульской традиций, а с другой — периферией для отдельных групп памятников (Обыденнов, Обыденнова, 1992. С. 85; Горбунов, 2006. С. 32), высокая концентрация которых отмечается в Демско-Уршакском междуречье и, в частности, в Казбуруновском археологическом микрорайоне. 1 2 3 4 Николай Борисович Щербаков — Башкирский государственный педагогический университет, ул. Октябрьской революции, д. 3А, Уфа, 450007, Российская Федерация; Институт археологии РАН, ул. Дм. Ульянова, д. 19, Москва, 117292, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7731-7178. Ия Александровна Шутелева — Башкирский государственный педагогический университет, ул. Октябрьской революции, д. 3А, Уфа, 450007, Российская Федерация; Институт археологии РАН, ул. Дм. Ульянова, д. 19, Москва, 117292, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-6852-5415. Владимир Юрьевич Луньков — Институт архео­логии РАН, ул. Дм. Ульянова, д. 19, Москва, 117292, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5294-2214. Юлия Владимировна Лунькова — Институт архео­ логии РАН, ул. Дм. Ульянова, д. 19, Москва, 117292, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9295-1126. На территории последнего в настоящее время за­ фиксирована группа памятников из семи поселений и трех курганных могильников позднего бронзового века (Гольева и др., 2018; Щербаков и др., 2018; Морозов, 2001). В Казбуруновском археологическом микрорайоне выявленных металлических изделий не­ много. Отсюда возникла необходимость привлечь максимально возможное количество ранее проанализированных изделий из медных сплавов, как из памятников микрорайона, так и близлежащих объектов. Одной из причин небольшого количества палеометаллических изделий может быть ранняя хронология памятников. Согласно результатам радиоуглеродного датирования хронология рассматриваемой группы памятников приходится на диапазон 3490±30 – 3340±30 ВР, интервал калиброванных дат составил от 1930–1750 гг. до н.э. до 1690–1520 гг. до н.э. (Щербаков и др., 2024). В рассматриваемом микрорайоне три крупных курганных могильника расположены на небольшом расстоянии друг от друга: Казбуруновский I (из 33 насыпей раскопано девять); Казбуруновский II (из трех насыпей раскопана одна); Казбуруновский III (из 21 насыпи раскопаны две). Из 57 курганов в этих могильниках раскопаны 12. Изделия из палеометалла обнаружены только в одном комплексе — Казбуруновский I курганный могильник, курган 24, погребение 5. Это небольшой фрагмент бронзового изделия и сломанный в древности желобчатый браслет с приостренными несомкнуты- 84 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии ми концами. Оба изделия были подвергнуты меПроведенные исследования двух металличеталлографическому анализу. ских изделий из кургана 24, погребение 5 КазбуруНа территории микрорайона располагаются новского I курганного могильника основывались семь поселений, из которых крупными (по шесть на количественном элементном анализе с помои более построек) являются поселения Мурадым-4 щью SEM-EDS (дисперсионная рентгеновская спеки Мурадым-8. Если последнее поселение только троскопия), что позволяет не только выяснить начинает исследоваться, то Мурадым-4 стацио- состав сплава, но дает возможнсть реконструиронарно раскапывалось в 1995–2010 гг. В процессе вать способ и рецептуру изготовления металлираскопок были найдены и проанализированы ческих вещей древними металлургами (Zhang, 2022. 19 изделий из палеометалла. P. 76). Морфология микроструктуры несет инфорПомимо изучения состава сплавов изделий мацию о том, как образец был обработан. В дополнеобходимо было выявить и рудные источники, нение к монохромным изображениям SEM с порасположенные поблизости от микрорайона. Из- мощью SEM-BSE (обратно-рассеянные электроны) вестные рудники далеко не всегда внесены в реестр и SEM-SE (вторичные электроны) цветные изопамятников археологии, а большинство из них бражения оптической микроскопии могут помочь не картографированы и продолжают разрушаться различать фазы с разным цветом, особенно в цвети использоваться в промышленных целях без ных металлах, таких как медные сплавы. Все репервичного археологического обследования (яр- зультаты состава SEM-EDS были округлены до 0,1% ким примером являются разрушенные выработки по весу из-за пределов обнаружения (Ibid. Р. 24). Башкирского Зауралья рудник Бакр-Узяк — БакыПервое изделие было практически полностью рызяк, Таналыкско-Баймакский меднорудный корродировано, что сделало невозможным реконрайон) (Заварицкий, 1920). струкцию металлургического производства. ТольВ 2014 г. Э. Перника и М. Радивоевич провели ко очень маленькие пятна металла остались близпервичный анализ медно-рудных источников ко к поверхности образца, но даже этого было региона — небольшой северной части Каргалин- достаточно, чтобы утверждать, что исходный объских рудников. Полученные материалы были ком- ект был изготовлен из оловянной бронзы. Наличие плексно проанализированы: исследование об- «призрачной» зернистой структуры означает, что разцов методом оптической микроскопии (optical образец, вероятно, был отожжен и обработан. Наmicroscopy) и с помощью растрового электронно- личие белых зерен на изображении SEM-BSE свиго микроскопа/энергодисперсионного спектроме- детельствует о включениях в сплав свинца, сотра (scanning electron microscopy, equipped with держащего серу (Ibid. Р. 52). energy-dispersive spectrometry (SEM–EDS)); провеПри исследовании желобчатого браслета удадены электронно-зондовый рентгеноспектраль- лось выявить слои остаточных металлических ный метод элементного анализа (Electron Probe зерен, расположенных вблизи поверхности. ЗерX-ray Microanalysis (EPMA)), нейтронно-активаци- нистая структура металла указывает на то, что онный анализ (neutron activation analysis (NAA)) этот объект, возможно, подвергался горячей оби изотопный анализ свинца (lead isotope analysis работке. Состав остаточного металла составляет (LIA)) (Шутелева и др., 2014). около 9,9 макс. % олова, менее 2 макс. % свинца. В настоящее время в качестве возможных ме- В образце также обнаружены включения свинца тодов анализа металлов в основном применяются с серой. Высокое содержание фосфора, обнаружендва: рентгено-флуоресцентный и сканирующая ное в некоторых областях коррозии, позволяет электронная микроскопия с EDS (энерго-дисперси- предполагать, что образец, вероятно, находился онной микроскопией). Рентгеновская флуоресцен- в тесном контакте с погребенным (Ibid.). ция достаточно давно применяется в качестве меДва образца бронзовых изделий, разумеется, тода для анализа состава металлов. Однако одним не являются репрезентативной выборкой. Несмоиз недостатков этого метода является то, что его тря на этот факт, можно утверждать, что в пронельзя использовать для обнаружения более легких цессе производства этих изделий использовались элементов, таких как сера, в отличие от сканирую- отжиг и холодная или горячая обработка. Аналищей электронной микроскопии с EDS. Последний зы, проведенные на материалах поселения Мураметод позволяет обнаружить следы селена и теллу- дым-4, показали следующую закономерность. ра в сплавах и в сульфиде меди (Анкушев и др., 2021). Из 19 изделий 13 были изготовлены практически I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность из чистой меди, оставшиеся шесть имели в соста­ ве примесь олова и являлись бронзовыми изделия­ ми (Луньков и др., 2009). Эти шесть образцов нахо­ дят прямую аналогию с материалами кургана 24 (погребение 5) Казбуруновского I курганного могильника. Рассматривая материалы, расположенные на соседних территориях (в радиусе 100 км от микрорайона), можно проследить сходную картину, опять-таки принимая во внимание незначительность выборки. Проанализированные два артефакта из Миловского клада, соотносимого со срубной культурой, были изготовлены из чистой меди (Там же). Три образца, соотносимые с абашевской культурой (клад с горы Долгой (Куштау)), материал из Старо-Ябалаклинского могильника и копье из с. Миловка — это изделия из сплава меди и мышьяка, т.е. из мышьяковой бронзы (Луньков и др., 2009; 2013). В этом ряду отстоит одно, случайно обнаруженное на Тауше, под Уфой, изделие межовской культуры — из сплава меди, олова и свинца, т.е. более сложное по сплаву и технологии, или бронза (Луньков и др., 2009). Рассмотренные материалы не снимают вопрос о медно-рудных источниках. «Лидерство» рудников Каргалинского круга в обеспечении рудой древнего населения в целом не вызывает сомнений. Тем не менее были начаты работы по обследованию рудников, соотносимых с Миякино-Стерлибашевской и Федоровско-Кузьминовской группами месторождений (Рахимов, 2013. С. 217), в Оренбургской области был осмотрен Сайгачий рудник (Долотов, Грек, 2001), расположенный на территории Оренбурга. В Федоровском р-не РБ осмотрен рудник Новое Дедово, расположенный поблизости с одноименной деревней — площадка, ранее занимаемая рудником, полностью разрушена. Также строительством дороги разрушена территория рудника в непосредственной близости от д. Сухоречка Бижбулякского р-на РБ. Наибольшее количество рудников было осмотрено в Центральной Башкирии в бассейне р. Дема и Уршак, расстояние от которых до Казбуруновского археологического микрорайона не превышает 30 км. В.С. и Ю.В. Горбуновы дали характеристику наиболее близких к Казбуруновскому археологическому микрорайону рудных источников в Альшеевском р-не РБ (Горбунов, Горбунов, 2022. С. 221). Два рудника — Рудник-1, Верхнее Аврюзово и Рудник-2, Верхнее Аврюзово — были описаны в ходе инвентаризации (Архив ГУК НПЦ, Оп. 3. Д. 15, 85 2009). В 2016 г. были уточнены топографические характеристики рудников. Также в Альшеевском р-не РБ обследованы рудник Нижнее Аврюзово, который разрушался свалкой, и рудник Кункас, находившийся на момент обследования в хорошем состоянии. Определенной сложностью в исследовании рудников является их картографирование. Несмотря на то, что была рассекречена часть геологических карт периода СССР, это не позволяет сделать выводы об условиях залегания рудных источников и их масштабах (см.: Горбунов, Горбунов, 2022. С. 219). На сегодняшний день попытка построения хронологической и культурной преемственности в металлообработке позднего бронзового века, в первую очередь, входит в противоречие со шкалами абсолютной хронологии. Принятая и традиционная хронологическая преемственность от абашевской к срубной, срубно-алакульской, а затем к межовской культурам, сегодня в полной мере не подтверждается радиоуглеродными датами. В связи с этим вывод о том, что уральская металлургическая провинция, бывшая «детищем» уральской абашевской культуры, которое они затем передали своим преемникам (Там же. С. 222), скорее всего, можно поставить под сомнение (Епимахов, 2020; Энговатова и др., 2021). Для абашевской металлургии меди отличительной чертой является использование чистой меди, при отсутствии оловянных бронз (Горбунов, Горбунов, 2022. С. 221). Источником же поступления меди являлись медистые песчаники Поволжья и Приуралья (Черных, 1970. С. 108– 109; Горбунов, Горбунов, 2022. С. 223). Однако приве­ денные анализы двух образцов, соотносимых с уральской абашевской культурой, позволяют несколько корректировать данный вывод. При рассмотрении технологии металлообработки периода срубной и срубно-алакульской общностей прослеживаются две основные тенденции: использование изделий из чистой меди или использование сплавов с оловом. Рост доли олова в сплаве может увеличить текучесть сплава, с одной стороны, но с другой стороны приводит к хрупкости конечного изделия (Петров и др., 2025. С. 45). Возможно, этим может объясняться преобладание изделий из чистой меди. Еще одной из проблемных ситуаций в реконструкции металлопроизводства позднего бронзового века Южного Приуралья стал вопрос о способе производства конечного изделия: литье или 86 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии последующая формообразующая ковка (Дегтярева, 2010. С. 68; Петров и др., 2025. С. 42). В этой свя­ зи также предстоит ответить на вопрос о присад­ ках в сплавах, являются ли они естественными или искусственно привнесенными металлургами древности. Скорее всего, эти примеси могли быть естественными и отражать характеристики медистых песчаников Приуралья (Черных, 1966. С. 3, 14; 1970. С. 4–8, 13, 15, 34; Дегтярева, 2010. С. 68; Бог­ данов, 2021. С. 78). Таким образом, исходя из полученных результатов анализов палеометалла, можно сделать предварительные выводы о том, что в процессе металлообработки на территории Демско-Уршакского междуречья Южного Приуралья в позднем бронзовом веке древние металлурги преимущественно использовали чистую медь, на втором месте шли изделия из оловянной бронзы, а затем из мышьяковой бронзы. Сопоставление данных металлографических анализов и радиоуглеродных датировок позволит точнее соотнести появление тех или иных сплавов и лигатур с определенными культурно-хронологическими общностями позднего бронзового века Южного Приуралья. Архив ГУК НПЦ. Оп. 3. Д. 15: Акбулатов И.М. Научный отчет о проведении мониторинга памятников археологии Альшеевского района РБ. Бирск, 2009. 71 с. Анкушев и др., 2021 — Анкушев М.Н., Блинов И.А., Алаева И.П., Виноградов Н.Б., Петров Ф.Н., Анкушева П.С. Минеральные включения в металлических изделиях позднего бронзового века в Южном Зауралье // Минералогия. 2021. Т. 7, № 4. С. 72–84. Богданов, 2021 — Богданов С.В. Пилотные археометаллургические эксперименты по восстановлению меди из рудных концентратов Каргалов // Аналитические исследования лаборатории естественно-научных методов. М., 2021. Вып. V. С. 78–103. Гольева и др., 2018 — Гольева А.А., Шутелева И.А., Щербаков Н.Б. Проблематика палеоэкологических реконструкций экспонированных культурных слоев длительного постселитебного функционирования (на примере памятников эпохи поздней бронзы Республики Башкортостан) // ПА. 2018. № 3(35). С. 45–58. Горбунов, 2006 — Горбунов В.С. Срубная общность Восточной Европы. Уфа: Изд-во Башкир. гос. пед. ун-та им. М. Акмуллы, 2006. 191 с. Горбунов, Горбунов, 2022 — Горбунов В.С., Горбунов Ю.В. Рудные источники Южного Приуралья и их связь с поселенческими памятниками уральской абашевской культуры // АЕС. 2022. № 2. С. 218–224. Дегтярева, 2010 — Дегтярева А.Д. История металлопроизводства Южного Зауралья в эпоху бронзы. Новосибирск: Наука, 2010. 162 с. Долотов, Грек, 2001 — Долотов Ю.А., Грек И.О. Исследования древних рудников в Оренбургской области и Башкирии // Спелестологический ежегодник РОСИ. М.: РОСИ-РОСС, 2001. С. 61–86. Заварицкий, 1920 — Заварицкий А Н. Таналыкско-Баймакский медно-рудный район. М.: Б.и., 1920. 36 с., 6 л. карт (Горное дело. Приложение/ Журн. Горного Совета В.С.Н.Х.; № 4. Т. 1). Епимахов, 2020 — Епимахов А.В. Радиоуглеродные аргументы абашевского происхождения синташтинских традиций бронзового века // УИВ. 2020. № 4 (69). С. 51–60. Луньков и др., 2009 — Луньков В.Ю., Орловская Л.Б., Кузьминых С.В. Рентгено-флуоресцентный анализ: начало исследований химического состава древнего металла // Аналитические исследования лаборатории естественно-научных методов. М., 2009. Вып. I. С. 84–110. Луньков и др., 2013 — Луньков В.Ю., Кузьминых С.В., Орловская Л.Б. Результаты рентгено-флуоресцентного анализа: серия 2010–2013 гг. // Аналитические иссле­ дования лаборатории естественно-научных методов. М., 2013. Вып. III. С. 56–88. Морозов, 2001 — Морозов Ю.А. Усмановский комплекс памятников срубной культуры в Башкирском Приуралье // Бронзовый век Восточной Европы: характеристика культур, хронология и периодизация: Материалы междунар. науч. конф. «К столетию периодизации В.А. Городцова бронзового века южной половины Восточной Европы», 23–28 апреля 2001 г. / Редкол.: Ю.И. Колев и др. Самара: Самарск. гос. пед. ун-т, 2001. С. 437–440. Обыденнов, Обыденнова, 1992 — Обыденнов М.Ф., Обыденнова Г.Т. Северо-восточная периферия срубной культурно-исторической общности. Самара: Самар. ун-т, 1992. 171 с. Петров и др., 2025 — Петров Н.Ф., Куприянова Е.В., Алаева И.П., Чемякин Ю.П., Анкушев М.Н., Рассомахин М.А. Неопознанные артефакты и производство украшений в позднем бронзовом веке Южного Зау­ ралья // ВААЭ. 2025. № 1 (68). C. 33–49. Рахимов, 2013 — Рахимов И.Р. Рудные полезные ископаемые пермской системы Приуралья Республики Башкортостан // Проблемы геологии и освоения недр: Труды XVII Международного симпозиума им. ак. М.А. Усова студентов и молодых ученых, посвящ. 150-летию со дня рожд. ак. В.А. Обручева и 130-летию ак. М.А. Усова, основателей Сибирской горно-геологической школы. Томск: Нац. исследоват. Томский политехн. ун-т, 2013. Т. I. С. 216–218. Черных, 1966 — Черных Е.Н. История древнейшей металлургии Восточной Европы. М., 1966. 144 с. (МИА; № 132). Черных, 1970 — Черных Е.Н. Древнейшая металлургия Урала и Поволжья. М.: Наука, 1970. 179 с. (МИА; № 172). Шутелева и др., 2014 — Шутелева И.А., Щербаков Н.Б., Радивоевич М., Перника Э. Проблемы трансформации археологической хронологии позднего бронзового века Башкирского Приуралья в рамках Казбуруновского археологического микрорайона // Труды IV (ХХ) I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность ВАС в Казани / Отв. ред.: А.Г. Ситдиков и др. Казань: Отечество, 2014. Т. I. Ч. 2. С. 684–686. Щербаков и др., 2018 — Щербаков Н.Б., Шутелева И.А., Гольева А.А. Проблемы использования водных ресурсов на памятниках Казбуруновского погребально-поселенческого комплекса позднего бронзового века Южного Приуралья // Горизонты цивилизации. 2018. № 9. С. 424–434. Щербаков и др., 2024 — Щербаков Н.Б., Шутелева И.А., Луньков В.Ю., Лунькова Ю.В., Шведчикова Т.Ю., Гольева А.А. Междисциплинарный подход к датированию археологических комплексов позднего бронзового 87 века Южного Приуралья (по данным Казбуруновского микрорайона) // КСИА. 2024. Вып. 276. С. 400–419. Энговатова и др., 2021 — Энговатова А.В., Луньков В.Ю., Лунькова Б.В., Медникова М.Б. Новые данные естественнонаучных исследований материалов Старшего Никитинского могильника и его место в хронологии средневолжской абашевской культуры // Самарский научный вестник. 2021. Т. 10, № 3. С. 148–152. Zhang, 2022 — Zhang Y. Metallurgy of the Iron Age Cis-Urals Culture Kara-Abyz: A Preliminary Research Using Metallography. London, 2022. 76 p. Results of analysis of copper alloy products at the sites of the Srubnaya culture of the Demsko-Urshak interfluve of the Southern Urals Nikolay B. Shcherbakov5, Iia A. Shuteleva6, Vladimir Yu. Lunkov7, Yulia V. Lunkova8 The article highlights the results of applying the methods of X-ray fluorescence and dispersive X-ray spectroscopy to determine the technology and elemental composition of paleometal from the sites of the Srubnaya and Srubnaya-Alakul types of the Late Bronze Age in the Southern Urals (Kazburun archaeological microdistrict, Republic of Bashkortostan). The analysis was based on the results of 21 samples, two of which come from the closed complex of the Kazburun I burial mound and 19 were found at the settlement Muradym-4 of this microdistrict. Also, for comparative characteristics, the results of metallographic analyses of artifacts from nearby territories and neighboring regions where objects of similar cultural and chronological attribution are located were used. Keywords: Southern Urals, Late Bronze Age, copper metallurgy, copper and bronze products, metallography 5 6 7 8 Nikolay B. Shcherbakov — Bashkir State Pedagogical University, 3A Oktyabrskoy Revolutsii St., Ufa, 450007, Russian Federation; Institute of Archaeology of the RAS, 19 Dm. Ulyanova St., Moscow, 117292, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7731-7178. Iia A. Shuteleva — Bashkir State Pedagogical University, 3A Oktyabrskoy Revolutsii St., Ufa, 450007, Russian Federation; Institute of Archaeology of the RAS, 19 Dm. Ulyanova St., Moscow, 117292, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-6852-5415. Vladimir Y. Lunkov — Institute of Archaeology of the RAS, 19 Dm. Ulyanova St., Moscow, 117292, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5294-2214. Yulia V. Lunkova — Institute of Archaeology of the RAS, 19 Dm. Ulyanova St., Moscow, 117292, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9295-1126. 88 Керамика ранних кочевников Северного Причерноморья: археологические наблюдения и археометрические данные1 М.Т. Кашуба2, М.А. Кулькова3 Аннотация. При изучении керамики из погребений ранних кочевников Северного Причерноморья традиционными методами археологии обозначены несколько ее разновременных «культурно-исторических групп», которые имеют разные традиции и регионы происхождения. Благодаря полученным к настоящему времени апробированным результатам археометрических исследований раннекочевнической керамики выявлено: присутствие карбонатной дресвы в керамической пасте как архаический признак; производство ряда сосудов на памятниках Среднего Днестра — в карпато-дунайских культурах Сахарна и Басарабь-Шолдэнешть; хотя рецептура белой пасты для заполнения узоров на сосудах имеет традиции, сопоставимые с ее подготовкой в древней Европе периодов неолита — раннего железного века, зафиксировано местное северо-причерноморское производство пасты (новый прочный синтетический материал волластонит); возможное изготовление «погребальной» керамики в сообществах ранних кочевников. Ключевые слова: Северное Причерноморье, ранний железный век, ранние кочевники, керамика, археометрия https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.88-91 Археологические1свидетельства2пребывания ранних3кочевников в Северном Причерноморье преимущественно представлены погребальными комплексами. Археологические источники других категорий: стойбища, монументальная скульптура и находки случайного депонирования (клады, единичные случайные находки), — известны гораздо меньше. Научная исследованность всех категорий памятников, к тому же имеющих разную степень сохранности, крайне неравномерна. 1 2 3 Работа выполнена при финансовой поддержке РНФ (проект № 22-18-00065-Продление, https://rscf.ru/ project/22-18-00065/ «Культурноисторические процессы и палеосреда в позднем бронзовом — раннем железном веке СевероЗападного Причерноморья: междисциплинарный подход») в РГПУ им. А.И. Герцена. Майя Тарасовна Кашуба — Российский государствен­ ный педагогический университет им. А.И. Герцена, наб. Мойки, д. 48/12, 191186, Санкт-Петербург, Российская Федерация; Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18A, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8901-8116. Марианна Алексеевна Кулькова — Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена, наб. Мойки, д. 48/12, 191186, Санкт-Петербург, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9946-8751. Отмечено, что многие наблюдения и значимые выводы были сделаны на основе традиционных археологических методов, тогда как комплексными исследованиями были охвачены материалы из менее половины погребений (обзор см.: Кашуба, Кулькова, 2023). Наряду с атрибутами всадника и воина внимание исследователей в раннекочевнических могилах привлекли глиняные сосуды. Казалось бы, хрупкая посуда из глины не должна присутствовать в быту сообществ кочевого/мобильного образа жизни. Традиционно считается, что для них более характерно было использование емкостей из дерева, кожи, растительных волокон. Однако известно, что глиняная посуда могла производиться и в мобильных/кочующих сообществах (обзор литературы см.: Кулькова и др., 2023). Много керамики обнаружено и в захоронениях ранних кочевников Северного Причерноморья. В более 200 могил из 300–400 погребений (подсчеты см.: Синика, Симоненко, 2022. С. 160; Кашуба, Кулькова, 2023. С. 201–203) находился обычно один сосуд, но также могло присутствовать и несколько экземпляров. Среди населения мобильного образа жизни особенно были востребованы лощеные кубки и черпаки. В каталоге Н.А. Гаврилюк 2017 г. проанализированы ~200 сосудов (Гаврилюк, 2017. С. 31 сл., 229 сл.). Однако их количество неуклонно растет по мере введения в научный оборот ранее неопубликованных и новых материалов. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Места производства посуды из раннекочевнических могил традиционно ищут в областях оседлого образа жизни: на лесостепных городищах и по­селениях бассейнов средних течений Днестра (ареалы карпато-дунайских («гальштаттских») культур Сахарна и Басарабь-Шолдэнешть), Южного Буга (ранний горизонт Немировского городища) и Днепра (ареалы северо-причерноморских чернолесской и жаботинской культур). То есть речь идет о наиболее вероятных территориях и местах непосредственных контактов оседлых/полуоседлых и мобильных сообществ, которые могли иметь раз­ ные формы: товарообменные операции, браки, отправление культов, пр. Хотя исследователи порой с разных позиций подходили к проблеме происхождения керамики в погребениях ранних кочевников Северного Причерноморья (библиографию см.: Дараган, Подобед, 2012. С. 332–333; Гаврилюк, 2017. С. 229–235; Колтухов, 2022. С. 15–18), основные наблюдения и выводы сводятся к следующему. Абсолютное большинство составляют сосуды сообществ, обитавших преимущественно в лесостепной части к северу от Черного моря: 1) сравнительно ранние сосуды местной (северо-причерноморской) степной традиции обнаруживают корни в керамике предшествующей позднебронзовой белозерской культуры (см.: Гаврилюк, 2017. С. 289 сл.); 2) опознаваемые как сосуды карпато-дунайских («гальштаттских») культур или продолжающие их традиции можно разделить на ранние (сахарнянские, X–IX вв. до н.э.) и поздние (басарабь-шолдэнештские, VIII — начало VII в. до н.э.) экземпляры (см.: Кайзер и др., 2017); 3) среди местных (северо-причерноморских) лесостепных сосудов небольшим числом представлены ранние (позднечернолесские, IX в. до н.э. — см.: Дараган, Подобед, 2012. С. 336–337; Гаврилюк, 2017. С. 296 сл.) и существенно преобладают поздние (жаботинские, VIII — начало VII в. до н.э.) экземпляры (Там же). Керамика с признаками традиций из других регионов: Северный Кавказ (кобанская культурно-историческая область) и Крым (кизил-кобинская культура) — найдена в небольшом числе комплексов. Проведенное масштабное исследование 78 образцов от глиняных сосудов из 75 могил ранних кочевников Северного Причерноморья (более 40 % керамики из известных на сегодня погребений) вкупе с несколькими сотнями изученных образцов керамики из лесостепных и степных памятников позднего бронзового — раннего железного веков 89 региона (см.: Кайзер и др., 2019; Кашуба, Кулькова, 2023. С. 204 сл., 210 сл., рис. 2, в) дало независимые данные для объективной проверки имеющихся наработок. Хотя обработка данных этой масштабной выборки еще продолжается, обозначим некоторые апробированные результаты. По данным археометрии местная степная традиция не ассоциируется как явное и исключительное наследие керамического комплекса позднебронзовой белозерской культуры. Однако выявлена значительная группа сосудов с карбонатной дресвой в рецептуре керамической пасты, что относится к архаическому признаку с точки зрения изготовления керамики, характерному для традиций эпохи бронзы и нетипичному для керамики раннего железного века (Кулькова и др., 2022). Это является важным диагностическим признаком местных северо-причерноморских архаических традиций в керамическом производстве в целом. Было отмечено, что наличие карбонатной дресвы в керамической пасте можно считать индикатором места изготовления керамики, где развиты выходы карбонатных пород. Так, сосуды из Пивденного 1/14 и Кут 19/2 — из региона, где не развиты выходы карбонатных пород, могли быть произведены в более южных областях. В целом, наличие карбонатной дресвы в керамической пасте сосудов из раннекочевнических могил Пивденное 1/1, Кут 19/2, Облои 2/6 и Великая Александровка 1/1 может быть показателем их «степного производства», т.е. в среде сообществ мобильного образа жизни (Там же). К изделиям степного (раннекочевнического) производства, вероятно, принадлежит и «погребальная» керамика, наличие которой было подтверждено комплексными исследованиями. Технология изготовления «одноразовой» посуды снижала трудозатраты производства, а сами изделия имели короткий срок использования, что принималось мобильными коллективами (см.: Simms et al., 1997). Так, у проанализированных шести сосудов (Маяки 5/1, Кут 32/7, Лиманцы 3/3, Суворово 6/1, Семёновка 2/1, Великодолинское 1/5), имеющих внешний облик качественной керамики, при изготовлении зафиксировано нарушение параметров технологических операций (быстрая сушка, очень высокая температура обжига, пр.), 4 Здесь и далее Пивденное 1/1 означает: Пивденное, курган 1, погребение 1. 90 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии что указывает на невозможность их использования в быту (см.: Кулькова и др., 2018; 2023). В связи с комплексностью кочевого образа жизни можно полагать, что изготовление сосудов, найденных в раннекочевнических могилах Северного Причерноморья в раннем железном веке, происходило в нескольких разных гончарных центрах, о чем свидетельствуют данные геохимического состава глиняной посуды. Изучение 11 сосудов из погребений ранних кочевников Днестровско-Прутского и Дунай-Днестровского междуречья показало, что некоторые из них были произведены в среде карпато-дунайских («раннегальштаттских») культур Сахарна и Басарабь-Шолдэнешть. Аналогии технологических особенностей сосудов из раннекочевнических могил среди керамики поселений Сахарна Маре, Глинжень II-Ла-Шанц позволяют думать, что ремесленные гончарные центры могли находиться на территории укрепленных городищ, где кочевые сообщества взаимодействовали с оседлым населением. Горшки из Брэвичень 5/6 и Хаджиллар 1/2 по геохимическому составу и технологическим особенностям близки керамике городища Сахарна Маре; кувшин из Рошкань 3/4 по технологии изготовления и составу аналогичен сосуду из разрушенного погребения могильника Селиште, к этой же технологической группе примыкает и горшок из Гура Быкулуй 5/1; кубки из Паркань 97, Семёновки 2/1 и корчага из Великодолинское 1/5 обнаруживают аналогии с ке­ рамикой из городища Глинжень II-Ла-Шанц (Kulkova et al., 2025). Хотя производство белой пасты для заполнения узоров, зафиксированное на многих раннекочевнических сосудах, имеет традиции в рецептуре, сопоставимые с ее подготовкой в древней Европе периодов неолита — раннего железного века, получены данные о ее местном северо-причерноморском производстве. Это подтверждается не только разнообразием пяти рецептур пасты (пасты разных групп входили, например, в узоры черпака из Пришиба 4/25 и корчаги из Суклеи 3), но так­же наличием нового прочного синтетического ма­териала волластонита (см.: Кашуба и др., 2018; Kul­kova et al., 2020; и др.). К числу явных импортов относится ряд сосудов из погребений ранних кочевников Северного Причерноморья. Например, в Днестровском бассейне — это кувшин из Чекылтень-Клишова Ноуэ 5/разр. погр., черпак с отбитой ручкой из Бутор 15/5 и горшок из Владимировки 1/2, которые отличаются по геохимическому составу и, вероятно, были изготовлены в других регионах. В то же время в отношении небольшой корчаги из Любимовки 56/2 не подтвердилось ее среднедунайское происхождение в среде носителей культуры Басарабь — этот сосуд является копией экземпляров, характерных для среднедунайской культуры Басарабь (см.: Дараган, Подобед, 2012. С. 333 сл., рис. 2, 3). Напротив, к импорту, по всей видимости, относится кувшин из Сараты 10/13, в инкрустации сюжетного орнамента которого отмечены два вида пасты: белая и розовая (Гаврилюк, 2018). Поиски «территории и/или места производства» этих и многих других сосудов из погребений продолжаются. В изучении керамики из погребений ранних кочевников Северного Причерноморья многие проблемы далеки от решения. При возможных разных интерпретациях необходимо учитывать комплексные исследования материалов, которые предоставляют независимые данные для проверки и сопоставления с результатами, полученными традиционными методами археологической науки. Гаврилюк, 2017 — Гаврилюк Н.А. Лепная керамика ранних кочевников Северного Причерноморья (IX — первая половина VII в. до н.э.). Киев: Издатель Олег Филюк, 2017. 338 с. Гаврилюк, 2018 — Гаврилюк Н.О. Глечик із Сарати // Архео­ логiя. 2018. № 3. С. 85–90 https://doi.org/10.15407/ archaeologyua2018.03.085 Дараган, Подобед, 2012 — Дараган М.Н., Подобед В.А. Жаботинский горизонт и черногоровская культура: хронологические соотношения // Культуры Степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями: Материалы междунар. науч. конф., посвящ. 110-летию со дня рожд. выдающегося российского археолога Михаила Петровича Грязнова / Редкол.: В.А. Алекшин и др. СПб.: ИИМК РАН; Периферия, 2012. Т. 2. С. 332–339. Кайзер и др., 2017 — Кайзер Э., Гаврилюк Н.А., Кашуба М.Т., Кулькова М.А. Сосуды «фракийской группы» из степных предскифских погребений в Северном Причерноморье: возможности изучения // Старожитності раннього залізного віку / Вид. ред. С.А. Скорий. Киïв: IA HAH Украïни, 2017. С. 137–151 (Археологія і давня історія України; Вип. 2 (23)). Кашуба и др., 2018 — Кашуба М.Т., Кулькова М.А., Кульков А.М., Власенко Н.С., Гаврилюк Н.А., Кайзер Э. Белая паста — ноу-хау в производстве керамики раннего железного века Причерноморского бассейна // Кавказ в системе культурных связей Евразии в древности и средневековье. XXX Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа: Материалы Междунар. науч. конф. Карачаевск, 22–29 апреля 2018 г. / Отв. ред. У.Ю. Кочкаров. Карачаевск: Карачаево-Черкесский ГУ; ИА РАН, 2018. С. 199–202. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Кулькова и др., 2018 — Кулькова М.А., Кульков А.М., Кашуба М.Т., Ветрова М.Н., Гаврилюк Н.А., Кайзер Э. Особенности технологии «погребальной» керамики раннего железного века в Северном Причерноморье по данным рентгеновской 3D-микротомографии // Записки ИИМК РАН. 2018. № 18. С. 40–50. Кулькова и др., 2022 — Кулькова М.А., Кашуба М.Т., Кульков А.М. Карбонатная дресва в формовочной массе глиняной посуды эпохи бронзы — раннего железного века Северного Причерноморья: технологический прием или дань традициям // Геоархеология и архео­ логическая минералогия – 2022: Материалы IX Всерос. науч. конф. с междунар. участием им. проф. В.В. Зай­ кова / Отв. ред.: А.М. Юминов, Н.Н. Анкушева. Миасс; Челябинск: Изд-во ЮУрГГПУ, 2022. С. 189–196. Кулькова и др., 2023 — Кулькова М.А., Кашуба М.Т., Кульков А.М. Феномен гончарства в среде ранних кочевни­ ков («киммерийцев») Северного Причерноморья // АЕС. 2023. № 4. С. 280–293. https://doi.org/10.24852/ 2587-6112.2023.4.280.293 Синика, Симоненко, 2022 — Синика В.С., Симоненко С.О. Радиоуглеродное датирование памятников предскифского времени на левобережье Днестра // Евразия в энеолите — раннем средневековье (инновации, контакты, трансляции идей и технологий): Материалы междунар. науч. конф., посвящ. 120-летию со дня рожд. выдающегося исследователя древностей Южной Сибири и Центральной Азии Михаила Петровича Грязнова (1902–1984) / Отв. ред.: М.Т. Кашуба и др. СПб.: ИИМК РАН, 2022. С. 157–161. 91 Kaiser et al., 2019 — Kaiser E., Kashuba M., Gavrylyuk N., Hellström K., Winger K., Bruyako I., Daszkiewicz M., Gershkovich Ya., Gorbenko K., Kulkova M., Nykonenko D., Schneider G., Senatorov S., Vetrova M., Zanoci A. Dataset of the Volkswagen Fond Project no. 90 216 „Early mounted nomads and their vessels. Ceramic analysis project aimed at supporting the reconstruction of socio-economic conditions in mobile populations north of the Black Sea between 1100 and 600 BC” (2019). Zenodo. URL: http://doi.org/10.5281/zenodo.3521608 (дата обращения: 21.05.2025). Kulkova et al., 2020 — Kulkova M., Kashuba M., Gavrylyuk N., Kulkov A., Kaiser E., Vetrova M., Zanoci A., Platonova N., Hellström K., Winger K. Composition of white paste inlay on the pottery from sites of 10th–8th cent. BC in the Northern Pontic Region // Archaeometry. 2020. Vol. 62 (5). P. 917–934. Kulkova et al., 2025 — Kulkova M.A., Kashuba M.T., Kul­ kov A.M. Manufacturing centers for the pottery from the early nomadic burials in the Western European steppe on the base of mineralogical and geochemical approach // Geoarchaeology and Archaeological Mineralogy: Proceedings of 10th Geoarchaeological Conference, Miass, Russia, 18–21 September 2023 / Eds. N. Anku­ sheva et al. SPEES, 2025. P. 157–175. (Springer Proceedings in Earth and Environmental Sciences). Simms et al., 1997 — Simms S.R., Bright J.R., Ugan A. PlainWare Ceramics and Residential Mobility: A Case Study from the Great Basin // Journal of Archaeological Science. 1997. Vol. 24. P. 779–792. Ceramics of the early mounted nomads in the Northern Black Sea region: archaeological observations and archaeometric data Maya Т. Kashuba5, Marianna А. Kulkova6 In the process of the archaeological study of ceramics from burials of early mounted nomads in the Northern Black Sea region, several cultural-historical groups of different time with different traditions and regions of emergency were determined. The archaeometric investigations revealed several typical features of this pottery: using a crushed carbonate used as a temper in ceramic paste, which serves as an ancient technological marker; certain vessels were produced at workshops located in the Carpathian-Danubian area (specifically linked to Saharna and Basarabi-Sholdaneshti cultures). Although the technique of applying white inlays onto vessel surfaces traces back to European Neolithic practices, their local production using hard synthetic materials such as wollastonite appeared in the Early Iron Age in the Northern Black Sea region. The “funeral” ceramics could manufactured by members of the early nomadic communities themselves. Keywords: Northern Black Sea region, Early Iron Age, early mounted nomads, ceramics, archaeometry 5 6 Maya T. Kashuba — Herzen State Pedagogical University, 48/12 Moyka Emb., St. Petersburg, 191186, Russian Federation; Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; е-mail:

; ORCID: 0000-0001-8901-8116. Marianna A. Kulkova — Herzen State Pedagogical University, 48/12 Moyka Emb., St. Petersburg, 191186, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-9946-8751. 92 Погребение с остатками органики из могильника Чумыш-Перекат в Западном Присалаирье1 В.С. Бусова2, А.В. Фрибус3, С.П. Грушин4, В.О. Сайберт5 Аннотация. Грунтовый могильник Чумыш-Перекат (Алтайский край, VII–VIII вв. н.э.) исследовался в 2014–2019 гг. В парном погребении 23 обнаружен уникальный комплекс органики (волосы, ткань, кожа, войлок), сохранившийся благодаря соседству с бронзовыми предметами. У одной из женщин зафиксированы остатки сложной прически с косой в шерстяном накоснике, шелковым головным убором, украшениями и диадемой. Органические фрагменты переданы в ИИМК РАН для изучения. Планируется анализ волокон, механическая очистка и удаленное увлажнение для последующей реконструкции. Ключевые слова: Алтай, раннее Средневековье, одинцовская культура, погребальный комплекс, междисциплинарные исследования, реставрация https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.92-94 Грунтовый1могильник2Чумыш-Перекат,3рас­ положенный4на5северо-востоке Алтайского края, исследовался в 2014–2019 гг. совместной Салаирской экспедицией Кемеровского и Алтайского 1 2 3 4 5 Исследование проведено в рамках выполнения программы ФНИ ГАН «Особенности смены археологических культур у скотоводов Евразии и земледельцев Кавказа и Центральной Азии в неолите — раннем Средневековье» (FMZF-2025-0008) (В.С. Бусова, А.В. Фрибус) и в рамках госзадания «Тюркское наследие Большого Алтая: история и современность» (паспорт проекта №6666-25) (С.П. Грушин, В.О. Сайберт). Полевые исследования могильника Чумыш-Перекат в 2014–2019 гг. проводились при частичной финансовой поддержке Санкт-Петербургского государственного музеяинститута семьи Рерихов. Варвара Сергеевна Бусова — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8964-3480. Алексей Викторович Фрибус — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3208-0319. Сергей Петрович Грушин — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5404-6632. Виолетта Олеговна Сайберт — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5408-935Х. го­сударственных университетов. На памятнике выявлен яркий неординарный раннесредневековый комплекс, который датируется серединой VII — рубежом VII–VIII вв. н.э. и соотнесен с одинцовской культурой, материалы которого частично опубликованы (Фрибус и др., 2018; Грушин и др., 2020; Фрибус, Грушин, 2021; 2025 и др.). Одной из характерных особенностей ранне­ средневековых древностей Чумыш-Переката является то, что в целом ряде погребений были обнаружены фрагменты изделий из органических материалов — ткани, кожи, войлока и бересты. Относительно неплохая сохранность органики связана, прежде всего, с тем, что она соседствовала с изделиями из бронзы, при этом все захоронения совершены на небольшой глубине. Целый комплекс органических останков выявлен в пог­ ребении 23, где кроме всего прочего сохранились волосы, уложенные в сложную прическу. Основной целью данной работы является инвентаризация и первичный анализ органики из данного погребения, определение перспективных стратегий и методик для дальнейших консервационных и реставрационных работ. Могила 23 располагалась в основной центральной группе погребений в северной части могильника. Она представляла собой парное ярусное захоронение двух молодых женщин, совершенное на уровне древней дневной поверхности, на краю могилы 26, в которой был похоронен ребенок. Погребенные были плотно уложены друг на друга в положении «вытянуто» на спине, головой на СЗ и завернуты первоначально в полотнища бересты. В ногах погребенных обнаружен скелет собаки. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Сопроводительный инвентарь, связанный с верхним скелетом, представлен керамическим сосудом, железным ножом и украшениями из бронзы (лапча­тая подвеска, кольцо, пронизь, две псевдопряжки). Находки, связанные со вторым скелетом, представлены керамическим сосудом, элементами поясной гарнитуры (две пряжки, у одной из которых сохранился деревянный язычок, наконечник ремня, четыре накладные бляшки, сохранившиеся in situ вместе с фрагментом кожи). Под сосудом, рядом с головой был положен деревянный гребень, стянутый полоской бересты. Вокруг головы найдены бронзовые бляшки, подвески, лировидная застежка, лунницы и серьги с подвесками, а также два бронзовых кольца, бусины и пронизи. Многочисленные сохранившиеся фрагменты органики (волосы, ткань, кожа, войлок) уже при расчистке могилы не оставляли сомнений, что голову нижней погребенной женщины украшала сложная прическа и богатый набор украшений. К сожалению, в силу ряда обстоятельств этот комплекс не удалось извлечь монолитом. Тем не менее, крупные фрагменты органики, особенно находившиеся под черепом, сохранили свою целостность (рис. 1). В настоящее время эти материалы переданы для исследования и реставрации в ИИМК РАН. Головное (начельное) украшение, найденное на лобных костях черепа, имело основу из истлевшего органического материала (кожи или войло- 93 ка) в виде ленты (диадемы) с полусферами из медного сплава. Они крепились на основу с помощью витой сухожильной нити в два ряда. Это украшение, видимо, удерживало на голове шелковую часть головного убора, которая лучше всего сохранилась под затылком, где была собрана в оборку. Под черепом зафиксирована одна крупная коса в текстильном накоснике и много мелких косичек, а также крупные фрагменты органики (береста, войлок, кожа, шерстяной текстиль). На слое бересты находится тонкий слой коричневого войлока без проколов. Возможно, что это дополнительная подстилка, тем более что на пальцах правой руки вместе с кольцами были найдены фрагменты войлока. По вискам волосы были распущены, частично сзади заплетены в крупную косу, которая была свернута и помещена в шерстяной текстильный накосник. Каким образом были закреплены мелкие косички, еще предстоит выяснить в процессе консервации. Элементами прически, видимо, служили и украшения — парные серцевидные подвески с кожаным ремешком, две лунницы, две бронзовые лопаточки, найденные справа от черепа, фрагменты ткани с бронзовыми колечками и нашивками. Наиболее информативной является нижняя часть конгломерата органики, состоящая из четырех слоев. Описание дано снизу (от дна могилы): 1. Береста, толщиной 0,2 см; 2. Светло-коричневый войлок, толщиной 0,3 см; Рис. 1. Конгломерат органики из погребения 23 могильника Чумыш-Перекат: 1 — шелк, 20×; 2 — репс, шерсть, 10×. Белым пунктиром обозначен контур накосника Fig. 1. An aggregation of organic substance from the burial 23 of the Chumysh-Perekat burial ground: 1 — silk, 20×; 2 — rep, wool, 10×. The white prick-line designates the braid ornament’s outline 94 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии 3. Фрагменты шерстяной ткани, условно можно разделить на два типа: небольшие разрозненные куски текстиля и сам накосник. Репсовое переплетение фрагментов текстиля получено за счет двойного утка. Крутка нитей основы и утка в направлении Z. Накосник лежал поперек под затылочным бугром черепа погребенной; мелкие косички сплетены из четырех-пяти прядей и уложены справа от погребенной; 4. Фрагменты шелка полотняного переплетения, сохранились адгезированными в войлоке и на накоснике. На шелке видны отверстия от пришивания медных полусфер. Светло-коричневый короткий мех и фрагменты тонкой кожи, вероятно, относились к верхней меховой одежде, их расположение относительно головного убора еще предстоит выяснить. На следующем этапе планируется изучение волокон нитей и волос с помощью СЭМ для анализа их структуры, сохранности и возможных следов окрашивания или обработки. Далее будет проведена механическая очистка органического конгломерата для удаления почвенных и минеральных отложений с минимальным вмешательством, а при необходимости — дистанционное увлажнение для мягкого размягчения и разделения спрессованных волокон, что позволит мини- мизировать риски повреждения. Потребуется разобрать конгломерат для более детального изучения его составляющих, что позволит перейти непосредственно к реконструкции. Грушин и др., 2020 — Грушин С.П., Фрибус А.В., Тишкин А.А., Сайберт В.О. Комплексный анализ раннесредневековых наборных поясов из могильника ЧумышПерекат (Верхнее Приобье) // Вестник Томского государственного университета. История. 2020. № 67. С. 128–136. Фрибус и др., 2018 — Фрибус А.В., Грушин С.П., Сайберт В.О., Трусова Е.В. Проблемы хронологии древних и средневековых комплексов могильника ЧумышПерекат в Западном Присалаирье // Современные решения актуальных проблем евразийской архео­ логии / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2018. Вып. 2. С. 42–47. Фрибус, Грушин, 2021 — Фрибус А.В., Грушин С.П. Всадники эпохи Тюркских каганатов на Северном Алтае (по материалам могильника Чумыш-Перекат) // Творец культуры. Материальная культура и духовное пространство человека в свете археологии, истории и этнографии: Сборник научных статей, посвящ. 80-летию профессора Д. Г. Савинова / Отв. ред. Н.Ю. Смирнов. СПб.: ИИМК РАН, 2021. С. 339–354 (Труды ИИМК РАН; Т. LVII). Фрибус, Грушин, 2025 — Фрибус А.В., Грушин С.П. Между тайгой и степью: новая находка бляхи с изображением «медведей в жертвенной позе» из Верхнего Приобья // ВААЭ. 2025. № 1. С. 81–94. Burial with organic remains from the Chumysh-Perekat burial ground in the western foothills of the Salair Ridge Varvara S. Busova6, Alexey V. Fribus7, Sergey P. Grushin8, Violetta O. Saibert9 The Chumysh-Perekat burial ground (Altai Krai, 7th–8th centuries AD) was investigated between 2014 and 2019. Burial 23, containing paired inhumations, revealed a unique assemblage of organic materials (hair, textiles, leather, felt) preserved due to their contact with bronze artifacts. One of the female burials preserved remains of an elaborate hairstyle featuring a braid enclosed in a woolen hair cover, a silk headdress, adornments, and a diadem. The organic fragments have been transferred to the Institute for the History of Material Culture (Russian Academy of Sciences) for analysis and conservation. Planned research includes fiber analysis, mechanical cleaning, and controlled humidification for subsequent reconstruction. Keywords: Altai, Early Middle Ages, Odintsovo culture, burial complex, interdisciplinary research, conservation 6 7 8 9 Varvara S. Busova — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8964-3480. Alexey V. Fribus — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3208-0319. Sergey P. Grushin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5404-6632. Violetta O. Saibert — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5408-935Х. 95 Опыт сопоставления анатомического и дендрохронологического анализов образцов древесины из некрополя села Кривощеково1 М.О. Филатова2, И.В. Сальникова3, С.В. Колонцов4, А.М. Прокудина5 Аннотация. В рамках данного исследования был проведен анатомический анализ семи образцов из погребений некрополя Кривощеково (Новосибирская область). Было установлено, что все образцы принадлежат к породе сосны обыкновенной. Полученный вывод согласуется с данными анатомического и дендрохронологического анализа из других захоронений русского периода Сибири. Ключевые слова: анатомический анализ, археологическая древесина, первопоселенцы, Кривощеково, Новосибирская область https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.95-97 В1сентябре-октябре220183г.4Отделом5охранноспасательной археологии ИАЭТ СО РАН были проведены археологические спасательные раскопки на территории выявленного объекта археологического наследия «Участок культурного слоя села Кривощеково», расположенного в зоне строительства мостового перехода через р. Обь в створе ул. Ипподромская в Новосибирске. Село Кривощеково возникло в начале XVIII в. и, вероятно, получило свое название от ее основателя Федора Кривощека (Криницына) (Мамсик, 2012). Оно было основано на пограничной «телеутской меже» как торговый центр русско-телеутской торговли, о чем свидетельствует документ «Дело о заповедном торге…» за 1708 г., где приво1 2 3 4 5 Исследование выполнено при поддержке гранта Рос­сийского научного фонда, проект № 25-28-00643 «Погребальная культура первопоселенцев современной территории Новосибирской области». Майя Олеговна Филатова — Институт археологии и этнографии СО РАН, пр. Ак. Лаврентьева, д. 17, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2675-7736. Ирина Владимировна Сальникова — Институт археологии и этнографии СО РАН, пр. Ак. Лаврентьева, д. 17, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3239-9418. Сергей Владимирович Колонцов — Институт архео­логии и этнографии СО РАН, пр. Ак. Лаврентьева, д. 17, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; ORCID: 0000-0001-8709-5935. Алина Максимовна Прокудина — Институт археологии и этнографии СО РАН, пр. Ак. Лаврентьева, д. 17, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0009-0009-0602-0583. дится факт беспошлинной торговли с инородцами томскими служивыми людьми (Уманский, 1994). В результате раскопок было вскрыто 2398 кв.м, обнаружено 1866 артефактов: фрагменты керамических сосудов, кованые гвозди, железные ножи, нательные кресты, монеты, украшения. Из них большая часть датирована XVIII–ХХ вв., а 23 находки относятся к эпохе бронзы (ирменская культура) (Сальникова, 2020). На месте раскопок, где в конце XIX в. была главная соборная площадь села, обнаружен фундамент каменной Никольской церкви, построенной в 1881 г., он перекрывал грунтовый могильник. Предположительно, церковь построена на территории погоста XVIII — первой половины XIX в. Вероятно, именно на этом месте было первое здание деревянной церкви, построенной в 1746 г., и ря­дом с ней располагалось кладбище. Погребения совершались в колодах, ориентированных большей частью на запад, скелеты располагались в вытянутом состоянии, руки погребенных чаще скрещены на груди. Основной погребальный инвентарь — нательные кресты, их найдено 280 экз. Они были систематизированы по методике В.И. Молодина (Молодин, 2007; Сальникова, 2019). В погребениях обнаружены остатки истлевших колод и другие фрагменты археологической древесины. В рамках данного исследования для анализа были отобраны материалы из семи погребений. Размеры образцов варьировали от 7 до 300 мм, сохранность — удовлетворительная, цвет — коричневый. Такие образцы считаются пригодными для проведения анатомического анализа. С помощью скальпеля и бритвенных лезвий были очищены поперечный, тангенциальный и радиальный срезы древесины. Затем были изучены их макроскопические признаки в отраженном свете с помощью микроскопа AJX-50 M 96 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии и бинокуляра Stemi 506 с камерой AxioCam HRc 5 (Carl Zeiss). Каждый образец был сфотографирован с увеличением 2–50× в зависимости от индивидуальных характеристик и степени сохранности. Определение видового разнообразия осуществлялось путем сопоставления диагностических структур с ключами атласа «Анатомия древесины растений России» (Benkova, Schweingruber, 2004), с международной базой данных «The Inside Wood Database» (Wheeler et al., 2020) и с «Информационной системой идентификации растительных объектов на основе карпологических, палинологических и анатомических данных», созданной на базе биологического факультета МГУ (Нилова и др., 2025). В ходе анализа было установлено, что все образцы (рис. 1) относятся к породе сосны обыкновенной (Pinus sylvestris L.) семейства Сосновые (Pinaceae). Об этом свидетельствуют следующие признаки Pinus sylvestris L.: Поперечный срез. Граница годичных колец отчетливая. Выраженный переход от ранней древесины к поздней. Смоляные ходы присутствуют. Тангенциальный срез. Лучи 1-рядные. Высота 2–15 клеток. Радиальный срез. Окаймленные поры на стенках трахеид, расположены в один и два ряда. Име- Рис. 1. Радиальный срез образца № 1 Fig. 1. Radial section of the sample No. 1 ются лучевые трахеиды. Горизонтальные станки лучевых трахеид зубчатые. На полях перекреста в ранней древесине в большинстве оконцевые поры, иногда встречаются 2–3 крупных пиноидных поры на одном поле перекреста (рис. 1). Результаты анатомического анализа показали, что все образцы принадлежат к лесообразующей породе Новосибирской области и изготавливались из местного сырья, происходящего из коренного Приобского бора, который располагается на территории современного Новосибирска. Стоит отметить, что сохранность древесины, вероятно, определялась непосредственным контактом колод со скелетом или артефактами. При сопоставлении полученных результатов с данными по дендрохронологическому анализу можно заключить, что использование сосны было характерно для районов, где она также являлась лесообразующей породой. Например, при исследовании могильника Горноправдинского (Баринов и др., 2016) зафиксировано применение сосны для изготовления колод и гробов. Можно сделать вывод, что даже истлевшая древесина колод может представлять интерес для научного исследования и сопоставления с другими памятниками региона. I. Наследие C.И. Руденко в контексте истории науки: прошлое и современность Баринов и др., 2016 — Баринов В.В., Жарников З.Ю., Зайцева Е.А., Кениг А.В., Мыглан В.С., Сидорова М.О. Дендрохронологическое датирование памятников истории и культуры п. Горноправдинск // Вестник угроведения. 2016. № 2. С. 85–97. Мамсик, 2012 — Мамсик Т.С. Первопоселенцы Новосибирского Приобья: по материалам XVII — середины XIX в. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2012. 252 с. Молодин, 2007 — Молодин В.И. Кресты-тельники Илимского острога. Новосибирск: ИНФОЛИО, 2007. 248 с. Нилова и др., 2025 — Нилова М.В., Филин В.Р., Рудько А.И. Коллекция по анатомии древесины // Информационная система идентификации растительных объектов на основе карпологических, палинологических и анатомических данных. 2025. URL: http://botanycollection.bio.msu.ru/ (дата обращения: 19.06.2025). Сальникова, 2019 — Сальникова И. В. Нательные кресты Кривощековского некрополя // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. 2019. T. XXV. С. 574–584. 97 Сальникова, 2020 — Сальникова И.В. Археологический памятник «культурный слой села Кривощеково» как источник для реконструкции этно-социального облика поселения XVIII–XIX вв. на месте будущего города Новосибирска // Труды VI (XXII) ВАС в Самаре: в 3-х тт. / Отв. ред.: А.П. Деревянко и др. Самара: Самар. гос. соц.-пед. ун-т, 2020. Т. III. С. 55–57. Уманский, 1994 — Уманский А.П. Дело о «заповедном торге» томских служилых людей на Телеуцкой меже в начале XVIII в. // Вопросы истории и историографии Алтая и Сибири / Отв. ред. А.П. Уманский. Барнаул: Изд-во Барнаул. гос. пед. ун-та, 1994. С. 3–24. Benkova, Schweingruber, 2004 — Benkova V.E., Schweingruber F.H. Anatomy of Russian woods. Bern; Stuttgart; Wien: Haupt, 2004. 456 p. Wheeler et al., 2020 — Wheeler E.A., Gasson P.E., Baas P. Using The Inside Wood Web Site: Potentials And Pitfalls // IAWA Journal. 2020. 41 (4). P. 412–462. Comparing anatomical and dendrochronological analyses of wood samples from the necropolis of the village of Krivoshchekovo Maya O. Filatova6, Irina V. Salnikova7, Sergey V. Kolontsov8, Alina M. Prokudina9 In this study, anatomical analysis of seven samples from the burials of the Krivoshchekovo Necropolis (Novosibirsk Region) was conducted. It was found that all samples belong to the Scots pine species. The obtained conclusion is consistent with the data of anatomical and dendrochronological analysis from other burials of the Russian period in Siberia. Keywords: anatomical analysis, archaeological wood, first settlers, Krivoshchekovo, Novosibirsk Region 6 7 8 9 Maya O. Filatova — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Acad. Lavrentyev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2675-7736. Irina V. Salnikova — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Acad. Lavrentyev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3239-9418. Sergey V. Kolontsov — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Acad. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; ORCID: 0000-0001-8709-5935. Alina M. Prokudina — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Acad. Lavrentiev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0009-0009-0602-0583. 98 II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье (образы, сюжеты, стиль) Сибирская коллекция Петра I: миф и реальность Е.Ф. Королькова1 Аннотация. Сибирская коллекция Петра I — это реальное историческое явление, отражающее факт коллекционирования российским царем древностей, найденных на территории Сибири. Ныне, однако, это условное название, ставшее общепринятым после публикации С.И. Руденко в 1962 г. свода археологических источников под этим титулом. Издание содержит материалы, хранящиеся в Государственном Эрмитаже в двух отделах. В свод включены древности, которые относятся к широкому кругу близких в культурном отношении находок, многие из них не имеют отношения к коллекции, действительно собранной Петром I, и без достаточных оснований связываются с именем царя. Ключевые слова: Сибирская коллекция Петра I, археологические источники, историческое явление, миф https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.98-100 Имеющая1мировую известность Сибирская коллекция Петра I не всегда имела такое название. Оно формировалось постепенно и несколько раз менялось. Долгое время происхождение коллекции связывали с подарком Демидова Екатерине I, не имеющим документального подтверждения. Дарение Демидова, очевидно, имело место, но включало всего несколько драгоценных «бугровых» вещей. Однако всю коллекцию часто называли «демидовским собранием». Сейчас уже доказано, что большую часть коллекции составляют предметы, отправленные из Тобольска Петру I сибирским губернатором М.П. Гагариным тремя посылками в 1716–1717 гг. (Завитухина, 1977а; 1977б). Коллекцию даже стали иногда называть «гагаринским собранием», что тоже неверно, т.к. князь Гагарин, занимая «казенную должность», добывал древности для пересылки их в Петербург, ревностно выполняя непосредственные распоряжения царя. 1 Елена Фёдоровна Королькова — Государственный Эрмитаж, Дворцовая наб., д. 34, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000- 0002-1199-005X. Перестав быть личным собранием Петра I, хранившимся в царской резиденции, после смерти Петра, а затем и Екатерины I, в 1727 г. коллекция была перевезена в Кунсткамеру. В Эрмитаж собрание было передано по распоряжению Александра II в 1859 г. и долгое время называлось коллекцией Кунсткамеры. «Сибирской» ее назвал А.А. Спицын, первым из археологов начавший полноценное исследование этого собрания, результатом чего стали доклад, прочитанный в Им­ ператорском русском археологическом обществе в 1901 г., и статья, опубликованная в 1906 г. (Спицын, 1906). С именем Петра I эта коллекция получила устойчивую ассоциацию только после публикации С.И. Руденко в 1962 г. свода археологических источников под заголовком «Сибирская коллекция Петра I» (Руденко, 1962). Вместе с этим изданием родился и миф о составе петровской коллекции, прочно вошедший в сознание археологов нескольких поколений. Парадоксально то, что С.И. Руденко исключил из свода и соответственно из Сибирской коллекции Петра I, многие восточные вещи, достоверно входившие во вторую и третью посылки М.П. Гагарина. Они были отправлены из Тобольска в 1716 и 1717 гг. и составили основную часть петровского собрания, предназначавшегося II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 99 для задуманной Петром Кунсткамеры (Завитухи- между фондовыми коллекциями ОАВЕС (в те врена, 1977а; 1977б; Королькова, 2012). мена он назывался Отделом доклассового общества, В то же время С.И. Руденко включил в свод сокращенно ОДО, или СДО — Сектор доклассового некоторые предметы, сходные по внешнему об- общества) и Отделом Востока, вероятно, не сущелику и, безусловно, близкие в культурном отно- ствует. Во всяком случае, никаких письменных шении большинству золотых украшений петров- распоряжений на этот счет до сих пор обнаружить ской коллекции, но поступившие из других ис- не удалось. Вероятно, этот раздел происходил не точников в разное время и имевшие иную историю. одномоментно, и вещи передавались из одного Например, поясную бляху из Верхнеудинска (инв. фонда в другой неоднократно. И.А. Орбели принял № Си 1727 1/13; Завитухина, 1998) и украшения из соломоново решение не сохранять как историчеДуздака (инв. № Си 1/252, Си 1/253; Завитухина, 2001), ский комплекс петровскую коллекцию в ее полном а также предметы, попавшие сначала в Кунстка- составе в качестве исключительно мемориальной меру, а затем уже в Эрмитаж, приобретенные единицы, связанной с именем Петра Великого, Г.Ф. Миллером в 30-е гг. XVIII в. уже после смерти а выделить группы предметов в соответствии Петра, среди них — фигурку всадника и другие с культурной принадлежностью. В частности, это мелкие вещи (инв. № Z-548, Z-557, Z-558, Z-585, Z-550, позволило пополнить собрание произведений S-273; Завитухина, 1978; 1990). древнего иранского искусства, которое представСвод С.И. Руденко способствовал возникнове- лено весьма немногочисленными экспонатами нию у специалистов убеждения в принадлежности в Эрмитаже. При этом ядро петровской коллекции к петровскому собранию многих вещей, которые все же было сохранено в достаточной мере для в действительности не имеют к нему отношения, получения представления о составе исторической и которые нет оснований связывать не только коллекции, для работы над изучением истории с име­нем Петра, но и с его эпохой. Это обстоятель- собрания и для его полноценной экспозиции, вклюство стало причиной постоянной путаницы: боль- чающей ныне вещи из фондов обоих отделов (Кошинство археологов воспринимает все опублико- ролькова, 2024. С. 514). ванные в своде С.И. Руденко вещи как принадлеИзбежать некоторых издержек в оформлении жащие петровской коллекции. Между тем она документации все же не удалось. В результате никогда не сохранялась как некий единый исто- «передела» петровской коллекции возникла «двойрический комплекс. ная инвентаризация». Так, в инвентаре ОАВЕС В настоящее время основное ядро коллекции с шифром «Си 1727» вписаны предметы, которые записано в инвентарь Отдела археологии Восточ- всегда находились на ответственном хранении ной Европы и Сибири (ОАВЕС) ГЭ с шифром Си, и хранителей Отдела, но они же числятся и в инвенбо́ льшая часть предметов имеет сложные инвен- тарях Отдела Востока под другими номерами. Эта тарные номера Си 1727 с дальнейшей нумерацией путаница отразилась в публикации альбома-каот 1 до 257 по порядку. Но часть вещей, несомнен- талога «Ювелирные изделия Востока» (Иванов и др., но, восточного происхождения, несмотря на исто- 1984. С. 17, 18; Кат. [3] 456; [4] 9; [5] 78; [6] 10). рическую принадлежность к петровской коллекВ то же время часть предметов из второй и ции, записана в фондовые коллекции Отдела Вос- третьей посылок М.П. Гагарина из Тобольска (1716 тока и числится в инвентарях с шифрами Z, X, S. и 1717 гг.) действительно записана в инвентари Большинство инвентарей, как Отдела Востока, так Отдела Востока с шифрами Z, S, X. Например, тии ОАВЕС писались в конце 1940-х гг., после окон- пично ахеменидская гривна с фигурами «дракочания войны, и зарегистрированы в 1949 г. В этом нов», которую авторы альбома-каталога относят же году проводилось тотальное взвешивание пред- к составу третьей посылки Сибирского губернатометов из драгметаллов. По данным М.П. Завиту­- ра (Там же. Кат. [2] 23). хиной, инвентарь «Си 1727» написан в 1920-е гг. Пополнения Сибирской коллекции происхо(Завитухина, 1977б. С. 50). Однако в этом можно дили и в XIX в., и в начале XX в. В 1846 г. в Эрмитаж сомневаться, т.к. в инвентарь вписаны предметы, поступила поясная пластина характерного для возвращенные Антиквариатом после попытки их петровского собрания типа. Зооморфные изобрапродажи в конце 1920-х гг. жения на ней организованы в замысловатую комДокументального основания для определения позицию в виде «загадочной картинки». По светочной даты раздела Сибирской коллекции Петра I дениям бурята, доставившего эту вещь в Петербург, 100 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии пластина была привезена его предками из Монголии и потом, по-видимому, долгое время хранилась в семье, проживавшей в Забайкалье в городе Верхнеудинске (Завитухина, 1998. С. 43, 48). Последним пополнением коллекции было поступление в 1909 г. из Императорской археологической комиссии двух золотых предметов, найденных в 1907 г. в низовьях р. Сырдарьи. Военный губернатор Сырдарьинской области в письме в Комиссию от 31 июля 1907 г. сообщил о посылке им золотого браслета и обломка другого украшения, которые были найдены в местности Дуздак (Завитухина, 2001. С. 203). Безусловной заслугой С.И. Руденко следует признать восстановление исторической справедливости и возвращение сибирской коллекции имени ее создателя — Петра I. Однако подбор включенных в свод археологических источников предметов породил в известном смысле искаженное представление о составе исторической петровской коллекции. Иванов и др., 1984 — Иванов А.А., Луконин В.Г., Смесова Л.С. Ювелирные изделия Востока. М.: Искусство, 1984. 216 с. Завитухина, 1977а — Завитухина М.П. К вопросу о времени и месте формирования Сибирской коллекции Петра I // Культура и искусство петровского времени. Публикации и исследования / Науч. ред. Г.Н. Камелова. Л.: Аврора, 1977. С. 63–69. Завитухина, 1977б — Завитухина М.П. Собрание М.П. Гагарина 1716 г. в Сибирской коллекции Петра I // АСГЭ. 1977. Вып. 18. С. 41–51. Завитухина, 1978 — Завитухина М.П. Коллекция Г.Ф. Миллера из Сибири — одно из древнейших археологических собраний России // Сообщения ГЭ. 1978. Вып. XLIII. С. 37–39. Завитухина, 1990 — Завитухина М.П. Золотая фигурка конного лучника V–IV вв. до н.э. — художественное произведение круга Сибирской коллекции Петра I // Сообщения ГЭ. 1990. Вып. LIV. С. 21–25. Завитухина, 1998 — Завитухина М.П. Золотая пластина из Забайкалья в Сибирской коллекции Петра I // Древние культуры Центральной Азии и Санкт-Петербург: Материалы Всерос. науч. конф., посвящ. 70-летию со дня рожд. А.Д. Грача, декабрь 1998 г. / Отв. ред. Д.Г. Савинов. СПб.: Культ-информ-пресс, 1998. С. 143–148. Завитухина, 2001 — Завитухина М.П. Золотые браслеты из местности Дуздак (Туздак) в Средней Азии и Сибирская коллекция Петра I // Евразия сквозь века. Сб. науч. трудов, посвящ. 60-летию Д.Г. Савинова. СПб.: Филолог. ф-т СПбГУ, 2001. С. 200–203. Королькова, 2012 — Королькова Е.Ф. Сибирская коллекция Петра I в Эрмитаже // Scripta Antiqua. Вопросы древней истории, филологии, искусства и материальной культуры. Альманах. М.: Собрание, 2012. Т. 2. С. 329–354. Королькова, 2024 — Королькова Е.Ф. О приобретениях и утратах. История и судьбы коллекций // Ученые — наследники пророков. Сб. ст. к 80-летию М.Б. Пиотров­ского. СПб.: Изд-во ГЭ, 2024. Т. 1. С. 509–521. Руденко, 1962 — Руденко С.И. Сибирская коллекция Петра I. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 1962. 52 с., 27 табл. (САИ. Вып. Д3-9). Спицын, 1906 — Спицын А.А. Сибирская коллекция Кунсткамеры // Записки отделения русской и славянской археологии. СПб., 1906. Т. 1. С. 227–248. Peter the Great’s Siberian Collection: myth and reality Elena F. Korolkova2 Peter the Great’s Siberian Collection is a real historical phenomenon reflecting the fact that the Russian tsar collected antiquities found in Siberia. Nowadays, however, it is a conventional name, which became generally accepted after the publication of Sergey I. Rudenko in 1962 of a set of archaeological sources under this title. The publication contains materials stored in the State Hermitage Museum in two departments. The collection includes antiquities that belong to a wide range of culturally related finds, many of which are not related to the collection actually assembled by Peter I, and are associated with the name of the tsar without sufficient justification. Keywords: Peter the Great’s Siberian Collection, archaeological sources, historical phenomenon, myth 2 Elena F. Korolkova — The State Hermitage Museum, 34 Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 190000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000- 0002-1199-005X. 101 Греческое искусство и женские изображения в искусстве Европейской Скифии (к изучению проблемы)1 М.Ю. Вахтина2 Аннотация. В появлении и утверждении антропоморфных образов в искусстве Европейской Скифии ведущую роль играло влияние греческого искусства. Среди антропоморфных изображений, обнаруженных в памятниках варварского населения Северного Причерноморья VII–IV вв. до н.э., женские изображения составляют особую группу, изучение которой имеет большое значение в русле исследований греко-варварских контактов в сфере искусства. Самые ранние изображения относятся ко времени первого появления скифских племен в Восточной Европе, а наиболее поздние — к периоду утраты ими гегемонии в степной зоне региона. Со второй половины IV в. до н.э. можно проследить в туземной среде начало изготовления предметов, украшенных женскими изображениями. Ключевые слова: греческое искусство, Европейская Скифия, контакты, женские изображения https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.101-103 На1протяжении2VII–IV вв. до н.э. скифское искусство развивалось на территории Северного Причерноморья, испытывая воздействие инокультурных традиций, среди которых ведущая роль принадлежала греческому искусству. Одним из результатов этих культурных взаимодействий можно считать и инновации в сфере изобразительного искусства. Условно можно выделить два основных направления, где это влияние фиксируется наиболее отчетливо: 1) инновации в развитии скифского звериного стиля; 2) появление и развитие в местной среде антропоморфных изображений. Изучение первого развивается достаточно динамично, постоянно появляются новые исследования, в том числе фундаментальные работы (Канторович, 2022). Второе же изучается гораздо менее интенсивно. Вероятно, это объясняется как сложностью самой проблемы, так и разнообразием источников. Хотя проблема появления и развития антропоморфных образов в скифском искусстве (и роль искусства греческого в этом процессе) давно привлекает внимание ученых, обобщающих работ, 1 2 Работа выполнена в рамках темы госзадания «Южная Россия и сопредельные территории в древности: развитие культуры, общества и хозяйства по археологическим и естественнонаучным данным (2025–2027 гг.)» (FMZF-2025-0010). Марина Юрьевна Вахтина — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7245-2642. посвященных женским образам, в научной литературе немного. Ценные и интересные наблюдения, замечания, концепции, связанные с «женской темой», можно найти в работах конца XIX — начала XX в., прежде всего, в трудах М.И. Ростовцева, Э. Миннза, Б.В. Фармаковского, К. Шефольда и других. Для последующего периода большое значение имеют статьи и монографии М.И. Максимовой (Максимова, 1954; 1956), М.И. Артамонова (Артамонов, 1961), Н.А. Онайко (1976), Д.С. Раевского (Раевский, 1977; 1978), Д.А. Мачинского (Мачинский, 1978), С.С. Бессоновой (Бессонова, 1983), Е.А. Савос­тиной (Савостина, 1995; 1996), Ю.Б. Устиновой (Ustinova, 1999; 2005), И.Ю. Шауба (Шауб, 2007; 2017), С.А. Зинченко (2018; 2023), А.В. Подосинова (Подосинов, 2020) и другие3, затрагивающие отдельные аспекты «женской» темы. Распространение и утверждение антропоморфных образов в искусстве скифов можно отнести к одному из самых ярких явлений в области грековарварских культурных взаимодействий. Женские изображения занимают среди них особое место. Имеющиеся в нашем распоряжении материалы можно разделить на три группы: 1) античные вещи, изготовленные греческими мастерами, обнаруженные в варварских памятниках Северного Причерноморья (категория «чистого импорта»); 2) изображения на т.н. изделиях греко-скифской торевтики; 3 Объем статьи не позволяет дать подробную библиографию, приведем лишь наиболее важные и интересные работы. 102 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии 3) женские изображения, созданные местными ремесленниками. Для понимания процесса воздействия греческого искусства на сложение и формирование женских образов перспективным представляется поиск аналогий (как целостных, так и по отдельным элементам) для конкретных изображений в круге синхронных памятников Средиземноморского и Причерноморского регионов. В истории Европейской Скифии можно выделить два основных перио­ да, когда шла интенсивная работа в этом направлении — вторая половина VII — VI и IV в. до н.э. Их разделяет своего рода «лакуна», связанная, по всей вероятности, с притоком какой-то новой волны варваров и нарушением стабильной ситуации в зоне степей. Круг памятников, по которым мы можем судить о первом периоде «проникновения» женских изображений в туземную среду, относительно невелик. Самыми важными и информативными являются серебрянные зеркало и ритон из Келермесских курганов. Зеркало датируется 650–620 гг. до н.э. (Кисель, 1993. С. 125), ритон относится ко второй трети — концу столетия (Кисель, 2003. С. 80). Многочисленные материалы IV в. до н.э. дают возможность выявить существующие на территории региона иконографические типы и схемы, характерные для передачи женских изображений, и на основании стилистического анализа высказать соображения о степени эллинизации каждого типа. На вторую половину этого столетия приходится и настоящая «революция» в распространении антропоморфных персонажей в искусстве Скифии. Характерной его особенностью является массовое производство в греческих центрах и сбыт варварам изделий, украшенных антропоморфными изображениями. Для конца периода фиксируются попытки создания произведений искусства, на которых представлены антропоморфные образы, и в туземной среде. Одними из самых поздних в круге женских изображений Европейской Скифии являются изображения на навершиях и бляхе из Александропольского кургана. Грубость, варварский облик этих изделий, возможно, объясняются тем, что они происходят из одного из последних «царских» скифских захоронений в регионе, вступающем в новую эпоху своей истории. Для конца периода можно говорить об усилении «веса» региона Азиатского Боспора (Прикубанья). С этим миром соотносится целый ряд вещей, тем и сюжетов, а также экспериментов в области мо- нументальной скульптуры. Возможно, это является отражением некоторой перемены акцентов в общем русле политики Боспорского государства по отно­шению к варварам, ориентирующейся в это время на население восточных рубежей Скифии (савромато-сарматский мир). Артамонов, 1961 — Артамонов М.И. Антропоморфные божества в религии скифов // АСГЭ. 1961. Вып. 2. С. 57–87. Бессонова, 1983 — Бессонова С.С. Религиозные представления скифов. Киев: Наукова думка, 1983. 137 с. Зинченко, 2018 — Зинченко С.А. Изображение Rankenfrau на терракотовой пластинке из Херсонеса: попытка интерпретации образной программы // Боспорский феномен. Общее и особенное в историко-культурном пространстве античного мира / Отв. ред.: В.Ю. Зуев, В.А. Хршановский. СПб.: Изд.-полиграф. центр СПбГУ промышленных технологий и дизайна, 2018. Ч. 2. С. 67–77. Зинченко, 2023 — Зинченко С.А. Навершия с изображением женского божества из Александропольского кургана: о возможности идентификации / персонификации персонажа // Исторические исследования. Журнал исторического факультета МГУ. 2023. № 18. http://www.historystudies.msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/ article/view/334/764 Канторович, 2022 — Канторович А.Р. Искусство скифского звериного стиля Восточной Европы. Классификация, типология, хронология, эволюция. М.: Изд-во МГУ, 2022. Т. 1: 431 с; Т. 2: 359 с. (Труды исторического факультета МГУ, Вып. 215. Серия II: Исторические исследования, Т. 146). Кисель, 1993 — Кисель В.А. Стилистическая и технологическая атрибуция серебряного зеркала из Келермеса // ВДИ. 1993. № 1. С. 111–125. Кисель, 2003 — Кисель В.А. Шедевры ювелиров Древнего Востока из скифских курганов. CПб.: Петербургское востоковедение, 2003. 192 с. Максимова, 1954 — Максимова М.И. Серебряное зеркало из Келермеса // СА. 1954. Т. XXI. C. 281–305. Максимова, 1956 — Максимова М.И. Ритон из Келермеса // СА. 1956. Т. XXV. C. 215–235. Мачинский, 1978 — Мачинский Д.А. Пектораль из Толстой Могилы и Великие женские божества Скифии // Культура Востока. Древность и раннее средневековье / Науч. ред. В.Г. Луконин. Л.: Аврора, 1978. С. 131–150. Онайко, 1976 — Онайко Н.А. Антропоморфные изображения в меото-скифской торевтике // Художественная культура и идеология скифского мира / Ред. Б.Н. Граков. М.: Наука, 1976. С. 277–296. Подосинов, 2020 — Подосинов А.В. Некоторые замечания к образу скифской полуженщины-полузмеи Геродота // АВ. 2020. Вып. 29. С. 168–174. Раевский, 1977 — Раевский Д.С. Очерки идеологии скифосакских племен. М.: Наука, 1977. 216 с. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Раевский, 1978 — Раевский Д.С. «Скифское» и «греческое» в сюжетных изображениях на скифских древностях (к проблеме антропоморфизации скифского пантеона) // Античность и античные традиции в культуре и искусстве народов советского Востока / Отв. ред. И.Р. Пичикян. М.: Наука, 1978. С. 63–71. Савостина, 1995 — Савостина Е.А. Тема надгробной стелы из Трехбратнего кургана в контексте античного мифа // ИАА. 1995. Вып. 1. С. 110–119. Савостина, 1996 — Савостина Е.А. «Змееногая богиня» — «прорастающая дева» (двусторонний антропоморфный акротерий из Пантикапея) // ИАА. 1996. Вып. 2. С. 72–83. Шауб, 2007 — Шауб И.Ю. Миф, культ, ритуал в Северном Причерноморье VII–V вв. до н.э. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007. 484 с. 103 Шауб, 2017 — Шауб И.Ю. Боспорское жречество // Элита Боспора Киммерийского: традиции и инновации в аристократической культуре доримского времени / Отв. ред. В.Н. Зинько. Керчь: Керченск. гор. тип., 2017. С. 288–324 (БИ; Вып. 34). Ustinova, 1999 — Ustinova Yu. The Supreme Gods of the Bosporan Kingdom. Celestial Aphrodite and the Most High God. Leiden; Boston: Brill, 1999. 371 p. (Religions in the Graeco-Roman World; Vol. 135). Ustinova, 2005 — Ustinova Yu. “Snake-Limbed and Tendril-Limbed Goddesses in the art and mythology of the Mediterranean and the Black Sea” // Scythians and Greeks. Cultural Interaction in Scythia, Athens, and the Early Roman Empire / Ed. D. Braund. Exeter: Exeter University Press, 2005. P. 64–79. Greek art and female images in the art of European Scythia (to some aspects of the case study) Marina Yu. Vakhtina4 The influence of Greek art played a key role in the appearance and diffusion of humanlike images in the art of European Scythia. Among the anthropomorphic depictions discovered in the sites belonged to barbarian population of the Northern Black Sea Coastal Region of the 7th–4th centuries BC female images form a special group, which study is of a great importance with relation to research of contacts between the Greek and the barbarians in the domain of fine art. The earliest group of the female depictions connected with the period of the first appearance of the Scythians in Europe and the latest belongs to the epoch of the loss of Scythian hegemony in the Northern Black Sea Coastal region. We can trace the manufacturing of female depictions by the local craftsmen from the second half of the 4th century BC. Keywords: Greek art, European Scythia, contacts, female images 4 Marina Yu. Vakhtina — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7245-2642. 104 Зооморфные превращения в образах звериного стиля Филипповки А.Р. Канторович1 Аннотация. Анализируются зооморфные изображения из могильников Филипповка 1 и Филипповка 2, выполненные в канонах скифо-сибирского звериного стиля и содержащие изображения дополнительного животного, интегрированного в какую-либо часть тела основного животного. Выявляются частичные и полные зооморфные превращения. Наиболее популярна трансформация анатомических деталей различных зооморфных персонажей в голову хищной птицы. Могильник Филипповка 1 демонстрирует беспрецедентную для искусства кочевников скифской эпохи Южного Приуралья популярность приема «зооморфных превращений». Ключевые слова: Южное Приуралье, Филипповка, скифо-сибирский звериный стиль, зооморфные превращения https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.104-113 Многочисленные1изделия из курганного могильника Филипповка 1, оформленные/украшенные в скифо-сибирском зверином стиле, а также соответствующие предметы из могильника Филипповка 2, неоднократно анализировались в научной литературе в связи с теми или иными аспектами изучения этих уникальных памятников или в контексте исследования звериного стиля. Однако до сих пор уделялось недостаточно внимания тем изображениям скифо-сибирского стиля из Филипповки, которые содержат «зооморфные превращения». Художественный прием зооморфных трансформаций предполагает интегрирование изображения дополнительного животного («элемента превращения») в какую-либо часть тела основного изображаемого животного; при этом учитывается и используется контур и фактура этой анатомической детали или сочетания деталей — будь то лопатка, бедро, нога или ее завершение, отросток рогов, сочетание глаза и щеки, глаза и уха и т.д. (Канторович, 2002б. С. 80). В результате происходит превращение определенной части основного животного в дополнительное животное. Данный художественный прием широко распространен в скифо-сибирском зверином стиле и является одним из его характерных и изначальных свойств (Minns, 1913. Р. 266–267; Rostovtzeff, 1929. 1 Анатолий Робертович Канторович — Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, Ломоносовский проспект, д. 27/4, Москва, 119991, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8392-9445. Р. 7, 13–14; обзор литературы по проблеме см.: Канторович, 2002а; 2002б. С. 77–78). При этом зооморфные трансформации в различных локальных вари­ антах скифо-сибирского стиля представлены неравномерно. До раскопок Филипповских курганов представлялось, что в зоне «савроматской» культуры в Нижнем Поволжье и Южном Приуралье зооморфные трансформации достаточно редки, однако материалы могильника Филипповка 1 (и прежде всего царского кургана № 1) кардинально меняют эти представления, по крайней мере, в отношении данной локальной школы звериного стиля. Ранее автором в ходе изучения реализации данного приема для территории степной Скифии был сделан вывод о целесообразности дифференци­ рования массива элементов зооморфных превращений на два отдела в соответствии со степенью превращения объекта (Канторович, 2022б. С. 82–84): Отдел I — зооморфные превращения определенной части (или нескольких частей) зооморфного изображения; Отдел II — зооморфные превращения всего зооморфного изображения в целом, продуцирующие амбивалентные изображения, или «перевертыши». В филипповском бестиарии фиксируется как частичная, так и полная зооморфная трансформация. Отдел I (рис. 1) Элемент превращения — голова птицы Наиболее часто, как и в других регионах скифосибирского мира (ср.: Канторович, 2002б. С. 86–101, табл. 1), в филипповском бестиарии наблюдается превращение частей тела животных в обособлен- II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… ную голову/голову и шею птицы — как хищной, так и водоплавающей. Птичьи головы ясно «читаются» или, напротив, «прячутся» в лопатках и бедрах животных, в рогах оленей и козлов, в копытах и в лапах (см.: Коллекции…, 2018. Кат. 219–221, 233, 234, 241, 242, 307, 315, 440–448, 899). При этом некоторые из головок хищных птиц наделены ухом2, и сочетание глаза птицы с закрученным ухом формирует дополнительную птичью голову, клювом которой служит ухо основной птицы. В частности, рога оленей на знаменитых объемных навершиях из дерева, золота и серебра (рис. 1, 1)3 трансформированы в переходящие друг в друга головы и шеи хищных птиц с закрученным 2 3 На этом основании такие головки часто именуются в научной литературе грифонами. «Скифский грифон», как отмечала Н.Н. Погребова, выделившая этот канон (наряду с другими типами грифонов — раннегреческим, переднеазиатским, ахеменидского типа и позднегреческим), «в большинстве случаев оказывается просто головой хищной птицы», порой, однако, имеющей ухо, которое появилось в структуре этого образа, как полагает исследовательница, прежде всего как подражание иконографии грифона (Погребова, 1948. С. 62, 66–67). Между тем мы видим на примере ряда полнофигурных изображений птицы не только в Филипповке (см.: Коллекции…, 2018. Кат. 24, 449, 601), но и в скифском, тагарском и пазырыкском искусстве, что древние мастера в скифо-сибирском мире могли иногда наделять птицу, в основных своих чертах соответствующую природным прототипам, такой анатомической деталью, как уши (Канторович, 2012. С. 223, рис. 12). Это нереально с точки зрения биологии, но логично в контексте мифологического восприятия образа и необходимости (в представлении древних) обеспечить данному персонажу способность слуха (что не исключает влияния иконографии грифона, о котором пишет Н.Н. Погребова). Соответственно, и обособленные птичьи головы, имеющие уши, могли быть денотатами не хищников с птичьими крыльями и птичьей головой (собственно грифонов и грифоноподобных существ), а именно птиц, наделенных ушами. В настоящей работе, объем которой ограничен характером издания, конкретные комплексы и источники иллюстраций указываются только в подписях к иллюстрациям. В основном тексте индексы комплексов из Филипповки указываются только в тех случаях, когда предметы из них не представлены в иллюстрациях, а лишь упоминаются в качестве аналогий. 105 клювом (на плоскостных навершиях этот мотив уже деградировал и практически не проявляется). Не исключено, что и характерный для этих оленей завиток под нижней челюстью, напоминающий козлиную бороду, уподоблен стилизованной птичьей головке, однако зримых ее компонентов (глаз, клюв) здесь не наблюдается. Поглощаемый львицей или леопардом (Panthe­ ra pardus) олень на золотой обивке деревянной чаши (рис. 1, 2)4 наделен пышными древовидными рогами, отростки которых превращены в головы и шеи хищных птиц с закрученным клювом; в голову хищной птицы с загнутым клювом трансформировано ухо данного оленя, а также гипертрофированные передняя и задняя лапы хищника; нижние части ног оленя с преувеличенными копытами превращены в шеи и головы водоплавающих птиц с плоским клювом. В головы ушастых птиц превращены рога лежащего оленя с обращенной назад головой на золотой оковке (рис. 1, 6). На аналогичных зеркальных оковках (рис. 1, 7), оформленных в виде приземистых, тяжеловесных оленей, похожих на идущих хищников по своей конституции и позе, в головы водоплавающих птиц трансформированы нижние части ног оленя — рудиментарный палец (играет роль глаза птицы) и копыто (играет роль клюва). На аналогичной оковке, но в форме не целой фигуры, а протомы оленя (от лопатки и копыта остались лишь рудименты), в голову хищной ушастой птицы превращен один из отростков рогов, расположенных симметрично по сторонам уха (рис. 1, 8). В головы хищных птиц c закрученным клювом преобразованы симметричные рога оленя/лося, обособленная голова которого оформляет бронзовые уздечные бляхи-подвески, выполненные в прикубанском стиле; в совокупности птичьи головы образуют пальметку (два клюва с единым глазом и единой восковицей) между волютами (два обособленных клюва) (рис. 1, 9). Головы хищных птиц с загнутым клювом трансформируют рога припавших к земле оленей на щитках золотых перстней (рис. 1, 21), а также рога следующих оленей на золотых обивках: в шаге с повернутой назад головой (рис. 1, 22); терзаемых медведем (рис. 1, 23); шествующих, при этом копыта также трансформированы в головы птиц, 4 Далее золотые обивки деревянных чаш обозначаются как золотые обивки или оковки. 106 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 107 Рис. 1. Частичные зооморфные превращения в изображениях из Филипповки. Масштаб разный. 1, 2, 3, 6, 7, 8, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 17, 18, 19, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 34, 35, 43, 52 — Филипповка 1, курган 1, комплексы, связанные с основным погребением (по: The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. № 4, 64, 65, 48, 30, 40, 66; Коллекции…, 2018. Кат. 899; The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. № 45, 47, 42, 37, 78, 24 правый, 24 левый, 23, 28, 29, 27, 38, 39, 26, 69 левый, 69 правый, 6, 83, 72); 4 — Филипповка 1, курган 28, погребение 1 (по: Канторович, Яблонский, 2009. Рис. 9, 2); 5, 15, 41, 42 — Филипповка 1, курган 4, жертвенный комплекс 1 (по: Канторович, Яблонский, 2009. Рис. 9, 2; Яблонский, 2013. Кат. 32, 93, 38); 9, 20, 36, 45, 46 — Филипповка 1, курган 3, жертвенный комплекс (по: The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 104, 102, 108, 103, 106); 21, 30, 31, 44, 49 — Филипповка 1, курган 1, погребение 2 (по: Яблонский и др., 2023. Кат. 538, 409, 407, 296, 406); 22, 39 — Филипповка 1, курган 4, погребение 3 (по: Яблонский, 2013. Кат. 302, 303); 32, 33 — Филипповка 1, курган 29, погребение 5 (по: Там же. Кат. 2883); 37 — Филип­ повка 1, курган 1, подземный ход 3 (по: Яблонский и др., 2023. Кат. 396); 38 — Филипповка 1, курган 27, погребение 2 (по: Яблонский, 2013. Кат. 2441); 40 — Филипповка 1, курган 21, к северу от насыпи кургана (по: Яблонский, 2013. Кат. 2154; Яблонский и др., 2023. Кат. 54); 47, 48 — Филипповка 2, курган 1, погребение 2 (по: Яблонский и др., 2023. Кат. 309, 256); 50 — Филипповка 1, курган 30, погребение 2 (по: Там же. Кат. 649) Fig. 1. Partial zoomorphic transformations in images from Filippovka. The scale varies. 1, 2, 3, 6, 7, 8, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 17, 18, 19, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 34, 35, 43, 52 — Filippovka 1, mound 1, complexes associated with the main burial (after The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 4, 64, 65, 48, 30, 40, 66; Коллекции…, 2018. Кат. 899; The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 45, 47, 42, 37, 78, 24 правый, 24 левый, 23, 28, 29, 27, 38, 39, 26, 69 левый, 69 правый, 6, 83, 72); 4 — Filippovka 1, mound 28, burial 1 (after Канторович, Яблонский, 2009. Рис. 9, 2); 5, 15, 41, 42 — Filippovka 1, mound 4, sacrificial complex 1 (after Канторович, Яблонский, 2009. Рис. 9, 2; Яблонский, 2013. Кат. 32, 93, 38); 9, 20, 36, 45, 46 — Filippovka 1, mound 3, sacrificial complex (after The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 104, 102, 108, 103, 106); 21, 30, 31, 44, 49 — Filippovka 1, mound 1, burial 2 (after Яблонский и др., 2023. Кат. 538, 409, 407, 296, 406); 22, 39 — Filippovka 1, mound 4, burial 3 (after Яблонский, 2013. Кат. 302, 303); 32, 33 — Filippovka 1, mound 29, burial 5 (after Ibid. Кат. 2883); 37 — Filippovka 1, mound 1, underground passage 3 (after Яблонский и др., 2023. Кат. 396); 38 — Filippovka 1, mound 27, burial 2 (after Яблонский, 2013. Кат. 2441); 40 — Filippovka 1, mound 21, north of the mound embankment (after Яблонский, 2013. Кат. 2154; Яблонский и др., 2023. Кат. 54); 47, 48 — Filippovka 2, mound 1, burial 2 (after Яблонский и др., 2023. Кат. 309, 256); 50 — Filippovka 1, mound 30, burial 2 (after Ibid. Кат. 649) но водоплавающих (рис. 1, 24); обособленных го­лов, поглощаемых хищниками (рис. 1, 25); в протомах с подложенной передней ногой и повернутой назад головой, находящихся под ручкой чаши в виде копытного, причем крупные головы птиц с закрученным клювом здесь оформляют также шею и лопатку оленя (рис. 1, 30); аналогичных протом, но размещенных последовательно (рис. 1, 34); синтетических обособленных голов, при этом шеи оленей превращены в головы ушастых птиц с мощным загнутым клювом (ухо с глазом формируют дополнительный клюв) (рис. 1, 31); обособ­ ленной головы (рис. 1, 32). Кроме того, в виде птичьих голов с загнутым клювом (иногда с хохолком) или голов водоплавающих птиц трактованы соответственно рога и копыта ряда других оленей на золотых обивках: припавших к земле парных противонаправленных оленей с задней частью, вывернутой на 180º (рис. 1, 26); припавшего к земле одиночного оленя (рис. 1, 29); протом оленей с вывернутой передней ногой (рис. 1, 27, 28). В головки ушастых хищных птиц трансформированы гипертрофированные когти кошачьего хищника (рис. 1, 3), чьи уплощенные передняя и задняя части оформляют золотые обивки чаши, золотая рукоять которой выполнена в виде головы и шеи данного хищника (сама реконструируемая чаша выполняет роль туловища животного)5. Ана5 При этом еще четыре головки хищных птиц примыкают к лопаткам и бедрам хищника, но здесь мы наблюдаем не превращение, а родственный ему прием — «приставление» (см.: Канторович, 2002б. С. 80–82), тогда как между передними и задними лапами хищника зажаты головы баранов (Коллекции…, 2018. Кат. 437–439). 108 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии логичная ситуация связана с еще одной чашей, с той разницей, что здесь гипертрофированный коготь хищника, трансформированный в головку хищной птицы, обособлен от остальных трех когтей (рис. 1, 33). Глаз и клюв хищной птицы формируют плоскость бедра/плеча хищника, чьи обособленные парные конечности оформляют бронзовую уздечную бляху (рис. 1, 4). Это упрощенная реплика северопричерноморских и прикубанских изображений (Канторович, Яблонский, 2009. С. 80–81, рис. 9, 1, 2), относящихся к морфологическому типу конечностей хищника, обозначенному в рамках классификации восточноевропейского скифского звериного стиля как тип «Красноперекопск-Тузла» (Канторович, 2022а. С. 97–98; 2022б. С. 32, 188). При этом остальные конечности типа «Красноперекопск-Тузла» одновременно являются головой кабана, тогда как филипповский персонаж уже лишен такой амбивалентности. Головка ушастой хищной птицы акцентирует скуловой выступ и кожно-шерстную складку в основании головы волчьего хищника, чья обособленная профильная голова оформляет бронзовую уздечную бляху (рис. 1, 5). Аналогичные превращения волчьих голов на бронзовых уздечных бляхах (с той разницей, что здесь трансформирующая птичья головка более реалистична — лишена уха) фиксируются в других комплексах Филипповки 1 — среди бронзовых уздечных предметов, оформленных в прикубанском стиле из кургана 3, вне основного погребения на поверхности погребенной почвы под насыпью, где была расчищена «вымостка из костей лошади» (Пшеничнюк, 2012. С. 31; Коллекции…, 2018. Кат. 26), а также из погребения 3 кургана 16 (Канторович, Яблонский, 2009. Рис. 7, 1, 2; Яблонский, 2013. Кат. 2141). Аналогичное превращение наблюдается в изображении обособленной головы кошачьего хищника (рис. 1, 40). В перевернутые головы водоплавающих птиц с плоским клювом превращены копыта кабана, представленного в шаге, с опущенной до земли мордой на золотых оковках (Коллекции…, 2018. Кат. 440–443) (рис. 1, 10). В аналогичные птичьи головы на аналогичных предметах превращены копыта сайгаков, лежащих (рис. 1, 17)6 и идущих, 6 К уху одного из сайгаков примыкает обособленная голова еще одного сайгака — прием «присоединения» (рис. 1, 17). отображенных в качестве объектов охоты (рис. 1, 18). Также в головы птиц, но хищных, с закрученным клювом, превращены копыта лошади с всадником в той же сцене охоты (рис. 1, 19). В головы хищных птиц также могут быть преобразованы рога горного козла. Так, голова с загнутым клювом трансформирует окончание рога стоящего козла на бронзовом навершии (рис. 1, 11), а также в протоме на золотой обивке — здесь птичья голова наделена еще и ухом, образующим с глазом птицы дополнительную головку (рис. 1, 16). В серию переходящих друг в друга птичьих клювов превращен обрамляющий ухо рог козла, лежащего с вывернутой на 180º задней частью (рис. 1, 12), и рог обособленной головы козла на зо­ лотых обивках (рис. 1, 13). В птичью голову с длин­ ным загнутым клювом превращен рог обособленной головы козла на бронзовой уздечной бляхе — здесь птичья голова наделена ухом, образующим с глазом птицы дополнительную головку; помимо кургана 4 Филипповки 1 (рис. 1, 15), аналогичная бляха была найдена в кургане 3 Филипповки 1 (The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 106). Головы хищных птиц трансформируют три когтя стилизованной лапы птицы — зооморфной пальметки — на щитках одной из пар Г-образных псалиев прикубанского круга (рис. 1, 20). Учитывая дуговидную изогнутость стержня псалия, этот предмет в целом может трактоваться как имитация изогнутой тонкой птичьей ноги, завершающейся плоской лапой-щитком. Также сочетание глаза и уха ушастой (а порой и зубастой) хищной птицы образует дополнительную птичью головку с загнутым или плоским клювом на целом ряде предметов: на бронзовых уздечных бляхах (рис. 1, 36); на золотой рукояти деревянной чаши (рис. 1, 35); на рукояти бронзового котла (рис. 1, 37); на серебряном с позолотой колчанном крюке (рис. 1, 39); на рукояти костяной ложки (рис. 1, 48); на роговой ручке крышки деревянного сосуда (рис. 1, 49); на бронзовом навершии биметаллического псалия (рис. 1, 50); на железных позолоченных головках, интегрированных в ажурный клинок акинака (рис. 1, 51); на золотой (с инкрустацией цветным стеклом) рукояти деревянной чаши (рис. 1, 52). Аналогичная трансформация наблюдается на нагрудной роговой бляхе с синтетическими протомами клювоголового грифона (рис. 1, 38). II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Голова хищной птицы с мощным слабо загнутым клювом трансформирует грудную часть редуцированной хищной птицы с аналогичным клювом, оформляющей бронзовый конский налобник, причем отверстие для крепления налобника играет здесь роль глаза птицы, являющейся элементом превращения (рис. 1, 41). Элемент превращения — голова хищника Выше уже отмечалась трансформация когтей стилизованной лапы птицы — зооморфной пальметки — на щитках одной из пар Г-образных псалиев из скопления под насыпью кургана 3 Филипповки 1 (рис. 1, 20). Из того же скопления происходит еще одна пара аналогичных псалиев, на этот раз когти птицы превращены в последовательно поглощаемые шеи и головы двух хищников и неясного зверя, возможно, грифона (рис. 1, 45). Как и в первом случае, эти псалии в целом могут трактоваться как имитация изогнутой тонкой птичьей ноги, завершающейся плоской лапой-щитком. Элемент превращения — голова архара или козла В голову и рога горного барана (архара) (менее вероятно, горного козла) трансформирована «борода» шествующих оленей на золотых обивках (рис. 1, 24)7. Возможно, что и сочетания птичьих голов в рогах данных оленей были уподоблены этому мотиву. Данный зооморфный мотив присутствует и в изображении лежащего оленя на роговой крышке, но здесь он уже полностью отделился от фигуры оленя, стал самостоятельным образом и приобрел дополнительные выступы на рогах, «жемчужины» в роге, что свидетельствует либо о синкретическом характере данного образа, либо о его десемантизации в результате орнаментальной игры (рис. 1, 47). Элемент превращения — голова лошади Голова лошади трансформирует грудную часть протомы лошади (с точно такой же головой), оформляющей бронзовый конский налобник. Этот налобник аналогичен налобникам, обнаруженным на Ставрополье и в Прикубанье, но более схематичен (Канторович, 2018. С. 164–166, ил. 7). Элемент превращения — копыто лошади Короткое ухо медведя, чья объемная (состоящая из двух профилей) голова, оформляющая золотую 7 Ср. трансформацию лапы ажурного орла на золотых бляшках из 5-го Чиликтинского кургана (Канторович, 2002б. С. 104). 109 ручку деревянной чаши, поглощает голову козла, стилизовано в форме конского копыта, — широко распространенный мотив в скифо-сибирском зверином стиле (рис. 1, 43). Аналогичному превращению подвергнуто ухо кабана на железном позолоченном перекрестье меча (рис. 1, 44), притом, что множество зооморфных персонажей, вписанных в тело этого кабана, как и в тело его визави — горного козла, — являются элементами не превращения, а механического «наложения». Элемент превращения — голова грифона В шею и голову птицеголового грифона трансформирован рог существа, чья обособленная голова оформляет бронзовые изделия, относящиеся к вышеупомянутому комплексу уздечных предметов, оформленных в прикубанском стиле (из кургана 3 Филипповки 1) (рис. 1, 46). Аналогичные предметы происходят из других комплексов Филипповки 1: из кургана 1, погребение 2, и из кургана 30, погребение 2 (Яблонский и др., 2023. Кат. 457, 652). Основной персонаж сочетает в себе черты оленя и козла; А.Х. Пшеничнюк идентифицировал этих животных как «сильно стилизованных оленей с рогами в виде птичьих голов» (The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Р. 166, fig. 105). Я предложил именовать данный синтетический образ, оформляющий бронзовые конские наносники/налобники и иные уздечные бляхи (распространены преимущественно в Прикубанье, реже — в Среднем Поднепровье, Нижнем Подонье и в Абхазии), условным термином «оленекозел» (Канторович, 2003; Канторович, Яблонский, 2009. С. 76–77, рис. 2; Канторович, 2022а. С. 220–222). Рог «оленекозла» морфологически сходен с рогом горного козла — он дуговидный и, как правило, имеет редкие выступы, вероятно, имитирующие реальные бугры рога горного козла, причем эти выступы одновременно играют роль гребня на шее грифона, трансформирующего рог. Элемент превращения — неопределимое животное Вышеупомянутое изображение оленя на роговой крышке (рис. 1, 47) подвергнуто зооморфной трансформации в зоне рогов, однако как-либо атрибутировать эти элементы не представляется возможным. Авторы публикации указывают, что «рога оленя <…> трансформированы в фигуры фантастических существ, с клювами и выступающими ушами» (Яблонский и др., 2023. С. 146). Возможно, это результат десемантизации в ходе орна­ ментальной игры. 110 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Отдел II (рис. 2) Золотые оковки могут быть оформлены в виде протомы козла (рис. 2, 1а)8, которая является амбивалентным изображением, представляя зрителю одновременно фигуру хищной птицы: рог козла играет роль головы и шеи птицы, ухо копытного является крылом, голова козла — грудной частью птицы, шея и лопатка копытного — туловищем птицы, а нога с копытом (одновременно дополнительно стилизованным в виде головы лебедя или иной водоплавающей птицы) играет роль хвоста хищной птицы (рис. 2, 1б). Целый ряд золотых оковок (Коллекции…, 2018. Кат. 255, 256, 258–283) оформлен в виде перевернутых оленьих рогов с передним, «глазным» отростком, противопоставленным, как и в природе у благородного оленя, основной части рогов с ответвлениями и пучком коротких отростков на конце (в зверином стиле эта основная часть рогов может передаваться единым пучком); при этом рога часто превращены в птичьи головки (рис. 2, 2а). Данный мотив представляется логическим результатом тиражирования и стилизации обособленной головы оленя с вертикально отходящими ветвистыми рогами. В ходе этого процесса происходит схематизация и, в конечном счете, атрофирование головы оленя, которая в итоге «растворяется» в орнаментальной композиции. Впрочем, иногда рудименты головы оленя в этих композициях еще заметны в основании рогов (Там же. Кат. 280). Вместе с тем эти изображения часто являются «перевертышами» и одновременно отображают птичью лапу/лапу хищника (рис. 2, 2б). Золотые оковки также могут быть оформлены в виде головы оленя с мощной изогнутой шеей, переходящей в лопатку, с рудиментарной грудной частью, с вертикальными рогами из S-видных отростков (рис. 2, 3а). Одновременно здесь читается голова хищника или, скорее, грифона (с чуть приоткрытой пастью, причем роль верхней челюсти играет шея оленя, роль нижней челюсти — его голова) — на длинной сужающейся шее, роль которой играют пышные рога оленя, причем специальный завиток, присоединенный к шее оленя и нелогичный с точки зрения его анатомии, обозначает, возможно, преуменьшенный рог грифона ахеменидского типа (рис. 2, 3б). 8 А.Х. Пшеничнюк изначально трактовал данного персонажа как оленя (The Golden Deer of Eurasia…, 2000. P. 109). К вышеупомянутому комплексу уздечных предметов, оформленных в прикубанском стиле (из кургана 3 Филипповки 1), относится бронзовый налобник со сложным многозначным изображением (рис. 2, 4). По мнению А.Х. Пшеничнюка, это сильно стилизованный олень (The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Р. 167, fig. 107; Пшеничнюк, 2012. С. 32, рис. 56, 7). Действительно, при горизонтальном рассмотрении (рис. 2, 4а) — это фигура лежащего копытного, с подогнутой задней ногой и вывернутой на 180º передней ногой (ноги копытного трансформированы в головы птиц с длинным клювом и ступенчатой восковицей, при этом передняя нога преобразована в голову хищной птицы, задняя — в голову водоплавающей). Если рассматривать налобник из Филипповки вертикально, в «рабочем» положении (рис. 2, 4б), мы видим обособленную ногу со «свисающим» копытом (или «на цыпочках») с акцентированным рудиментарным пальцем-«шпорой», превращенным в птичью голову (подробнее см.: Канторович, Яблонский, 2009. С. 78, рис. 5; 6). Кроме того, эта конечность может трактоваться и как полнофигурное изображение водоплавающей птицы с опущенной головой на длинной шее, переходящей в короткое туловище с отстоящим крылом (одновременно являющимся птичьей головой и рудиментарным пальцем копытного) и далее — в лапу. Голова ушастой хищной птицы оформляет золотую бляху-накладку (рис. 2, 5а); шея этой птицы перерастает в шею и голову грифона позднегреческого канона с волютовидно закрученным клювом, гребнем на шее и торчащим ухом (рис. 2, 5а). Какой мотив в этой комбинации первичен, какой вторичен — неясно, каждый персонаж оформляет шею другого. Следовательно, перед нами амбивалентное изображение. Аналогичным «перевертышем» является изображение, оформляющее бронзовую уздечную бляху (рис. 2, 6): головка хищной птицы с загнутым длинным клювом (рис. 2, 6а) перерастает в перпендикулярную ей головку птицы с коротким клювом (рис. 2, 6б), и получается, что первая головка трансформирует шею второй, тогда как вторая — голову первой. Выводы Материалы Филипповки (прежде всего Филипповки 1) демонстрируют беспрецедентную для искусства кочевников скифской эпохи Южного Приуралья популярность приема «зооморфных II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 111 Рис. 2. Полные зооморфные превращения в изображениях из Филипповки. Масштаб разный. 1, 2, 3, 5 — Филипповка 1, курган 1, комплексы, связанные с основным погребением (по: The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 41, 32, 46; Коллекции…, 2018. Кат. 622); 4 — Филипповка 1, курган 3, жертвенный комплекс (по: Očir-Gorjaeva, 2005. Abb. 72, 3); 6 — Филипповка 2, курган 2, погребение 4 (по: Яблонский и др., 2023. Кат. 31) Fig. 2. Complete zoomorphic transformations in images from Filippovka. The scale varies. 1, 2, 3, 5 — Filippovka 1, mound 1, complexes associated with the main burial (after The Golden Deer of Eurasia…, 2000. Cat. No. 41, 32, 46; Коллекции…, 2018. Кат. 622); 4 — Filippovka 1, mound 3, sacrificial complex (after Očir-Gorjaeva, 2005. Abb. 72, 3); 6 — Filippovka 2, mound 2, burial 4 (after Яблонский и др., 2023. Кат. 31) 112 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии превращений», как частичных (отдел I), так и полных (отдел II), причем все они связаны с комплексами IV в. до н.э. До исследований Филипповки можно было полагать, что традиция полных превращений, продуцирующих «перевертыши», более свойственна восточноевропейскому (собственно скифскому) локальному варианту скифо-сибирского звериного стиля, нежели «савроматскому» и сако-сибирскому вариантам. Однако в комплексах Филипповки имеется целый ряд таких «перевертышей» в оформлении, как золотых оковок чаш, так и бронзовых уздечных принадлежностей. Кроме того, в искусстве Филипповки многочисленны частичные зооморфные превращения (в первую очередь, трансформация анатомических деталей различных зооморфных персонажей в голову хищной птицы), что подтверждает имманентность данного художественного приема всему скифо-сибирскому звериному стилю, его значительную формальную и содержательную роль в этом искусстве. Канторович, 2002а — Канторович А.Р. К вопросу о сти­ листических истоках и причинах популярности приема «зооморфных превращений» в искусстве скифского звериного стиля // ИАА. 2002. Вып. 8. С. 20–33. Канторович, 2002б — Канторович А.Р. Классификация и типология элементов «зооморфных превращений» в зверином стиле степной Скифии // Структурно-семиотические исследования в археологии / Отв. ред. А.В. Евглевский. Донецк: Донецк. нац. ун-т, 2002. Т. 1. С. 77–130. Канторович, 2003 — Канторович А.Р. Эволюция некоторых образов скифского звериного стиля и проблема контактов Прикубанья, Подонья, Нижнего Поволжья и Южного Приуралья // Чтения, посвященные 100-летию деятельности Василия Алексеевича Городцова в Го­сударственном Историческом музее: Тез. конф. / Отв. ред. Н.И. Шишлина. М.: ГИМ, 2003. Ч. II. Канторович, 2012 — Канторович А.Р. К вопросу об истоках и вариациях образов грифона и грифоноподобных существ в раннескифском зверином стиле VII– VI вв. до н.э. // Евразия в скифо-сарматское время. Памяти Ирины Ивановны Гущиной / Отв. ред.: Д.В. Журавлев, К.Б. Фирсов. М.: ГИМ, 2012. С. 106–133 (Труды ГИМ; Т. 191). Канторович, 2018 — Канторович А.Р. Изделия в скифском зверином стиле из курганного могильника Ново­ заведенное-III в Центральном Предкавказье // На ионийский лад я пою…: сборник статей в честь Н.М. Никулиной / Отв. ред.: Т.П. Кишбали и др. Москва: КДУ; Университетская книга, 2018. С. 142–170 (Труды исторического факультета МГУ; Т. 139). Канторович, 2022а — Канторович А.Р. Искусство скифского звериного стиля Восточной Европы (классификация, типология, хронология, эволюция): в двух томах. Т. 1. М.: Изд-во МГУ, 2022. 431 с. (Труды исторического факультета МГУ, Вып. 215. Серия II: Исторические исследования, Т. 146). Канторович, 2022б — Канторович А.Р. Искусство скифского звериного стиля Восточной Европы (классификация, типология, хронология, эволюция): в двух томах. Т. 2. М.: Изд-во МГУ, 2022. 359 с. (Труды исторического факультета МГУ, Вып. 215. Серия II: Исторические исследования, Т. 146). Канторович, Яблонский, 2009 — Канторович А.Р., Яблонский Л.Т. О северопричерноморских и северокавказских параллелях изображениям в скифо-сибирском зверином стиле из Филипповских курганов // НАВ. 2009. Т. 10. С. 73–100. Коллекции…, 2018 — Коллекции Филипповских курганов из фондов Музея археологии и этнографии ИЭИ УФИЦ РАН: каталог / Отв. ред. Р.М. Мухаметзянова-Дуггал. Уфа: Китап, 2018. 400 с. Погребова, 1948 — Погребова Н.Н. Грифон в искусстве Северного Причерноморья в эпоху архаики // КСИИМК. 1948. Вып. ХХII. С. 62–65. Пшеничнюк, 2012 — Пшеничнюк А.Х. Филипповка: Некрополь кочевой знати IV века до н.э. на Южном Ура­ ле. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН, 2012. 280 с. Яблонский, 2013 — Яблонский Л.Т. Золото сарматских вождей. Элитный некрополь Филипповка 1 (по материалам раскопок 2004–2009 гг.). Каталог коллекции. Кн. 1. М.: ИА РАН, 2013. 232 с. Яблонский и др., 2023 — Яблонский Л.Т., Богачук Д.С., Володин С.А., Маслов В.Е., Сиротин С.В. Золото сарматских вождей. Некрополи Филипповка 1 и Филипповка 2. По материалам раскопок Приуральской археологической экспедиции ИА РАН под руководством Л.Т. Яблонского 2009–2014 гг. Каталог коллекции. Кн. II. М.: ИА РАН, 2023. 356 с. Minns, 1913 — Minns E.H. Scythians and Greeks. A survey of ancient history and archaeology on the north coast of the Euxine from the Danube to the Caucasus. Cambridge University press, 1913. 720 p. Očir-Gorjaeva, 2005 — Očir-Gorjaeva M. Pferdegeschirr aus Chošeutovo. Skythischer Tierstil an der Unteren Wolga. Mainz: Philipp von Zabern, 2005. 184 S. (Archäologie in Eurasien; Bd. 19). Rostovtzeff, 1929 — Rostovtzeff M. The Animal Style in South Russia and China. Princeton; New York: Hacker Art Books, 1929. 112 p. The Golden Deer of Eurasia. …, 2000 — The Golden Deer of Eurasia. Scythian and Sarmatian Treasures from the Russian Steppes. New York: Metropolitan Museum of Art, 2000. XVI+304 p. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 113 Zoomorphic transformations in the images of Filippovka’s animal style Anatoly R. Kantorovich9 The article analyzes zoomorphic images from the burial grounds of Filippovka 1 and Filippovka 2, made in the canons of the Scythian-Siberian animal style and containing “zoomorphic transformations” — images of an additional animal integrated into some part of the body of the main depicted animal. Partial and complete zoomorphic transformations are revealed. The most popular is the transformation of anatomical details of various zoomorphic characters into the head of a bird of prey. The burial ground of Filippovka 1 demonstrates the popularity of the technique of “zoomorphic transformations” unprecedented for the art of nomads of the Scythian period of the Southern Urals, and all of them are associated with complexes of the 4th century BC. Keywords: Southern Urals, Filippovka, Scythian-Siberian animal style, zoomorphic transformation 9  Anatoly R. Kantorovich — Lomonosov Moscow State University, 27/4 Lomonosov Ave., Moscow, 119991, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-8392-9445. 114 Предметы звериного стиля из курганов урочища Карбан (Северный Алтай) М.А. Демин1, Н.Н. Головченко2 Аннотация. В статье рассмотрены изделия в скифо-сакском зверином стиле, выявленные при изу­ чении пазырыкских курганов в урочище Карбан (Северный Алтай). Проанализированы золотая нашивная пластина с изображением рогатого верблюда, бронзовые бабочковидные бляхи и бляха с «припавшим к земле» хищником, роговые пластины с изображением сэнмурва, а также деревянные уздечные бляхи, имеющие вид «асимметричного листа» с изображением вихреобразного завит­ка на их лицевой стороне. Ключевые слова: Северный Алтай, ранний железный век, пазырыкская культура, звериный стиль https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.114-117 Курганы1урочища2Карбан расположены на для пришивания, проколотых изнутри. Можно территории Республики Алтай на левом берегу предположить, что она являлась нашивкой на р. Катуни в месте впадения в нее небольшого одно- головной убор. Основу экстерьера изображения именного западного притока. Памятник исследо- на пластине составляет фигура двугорбого верблювался археологическими экспедициями Барнауль- да. Тело животного передано реалистично, с соского (ныне — Алтайского) государственного пе- путствующими ему чертами — шерсть на шее, два дагогического университета в 1989–1990 гг. под горба, хвост, хохолок на голове. К общим чертам руководством М.А. Демина при участии А.П. Уман- «травоядных» животных скифо-сакского звериноского и В.Б. Бородаева. Материалы эпохи Великого го стиля на данном изделии можно отнести рога, переселения народов из цепочки курганов Карбан-I поджатые ноги и подшейную гриву. Круглые уши опубликованы в отдельной книге (Серегин и др., в равной степени свойственны изображениям 2022). Курганы скифского времени цепочек Карбан-I травоядных и хищных животных. Рога карбанскои Карбан-II лишь частично введены в научный го «верблюда» примечательны декором в виде оборот (Демин, Гельмель, 1992; Головченко, 2016; стилизованных грифоньих голов, первая из кото2019; Демин, Головченко, 2018; Головченко, Демин, рых показана в противоположном ракурсе по 2022; 2023). Курганы цепочки Карбан-III пока не сравнению с остальными. Эти рога несколько коопубликованы. роче и более высоко подняты по сравнению с блиНесмотря на то, что исследованные в урочище жайшими пазырыкскими аналогами из ПазырыКарбан пазырыкские курганы не имеют мерзлоты, ка, Туэкты, Катанды и Уландрыка (Руденко, 1953; небольшие по размерам и не могут быть отнесены 1961). «Хищнический» компонент в анализируемом к числу элитных комплексов, в них встречены изображении обозначен прямосмотрящей головой, достаточно самобытные образцы изделий, вы- с четко оформленным пятачком носа и зубастой полненных в зверином стиле. пастью. Размер головы пропорционален остальной В кургане № 2 Карбана-II выявлена золотая фигуре. При наличии «звериного оскала» верхняя нашивная пластина размерами 3×5 см (рис. 1, 1). челюсть передана без присущих изображениям На ее нижнем своде присутствуют пять отверстий хищников складок. Глаз карбанского «верблюда» передан кольцом, а не традиционной продолго1 Михаил Александрович Демин — Алтайский ватой (миндалевидной) формой. Воспроизведение государственный педагогический университет, глаз копытных животных в виде правильного ул. Молодежная, д. 55, Барнаул, 656031, кольца отмечается С.И. Руденко только на ранних Российская Федерация; e-mail:

; образцах звериного стиля из Туэктинских и ВтоORCID: 0000-0003-0954-9297. рого Башадарского курганов (Там же), датируемых 2 Николай Николаевич Головченко — Алтайский госу­серединой VI в. до н.э. В целом, стилистику даннодарственный педагогический университет, ул. Моло­ го образа нельзя назвать типично пазырыкской. дежная, д. 55, Барнаул, 656031, Российская Имеющие отношение к одежде изделия, выФедерация; e-mail:

; полненные в зверином стиле, зафиксированы ORCID: 0000-0002-1498-0367. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 115 Рис. 1. Предметы звериного стиля из курганов урочища Карбан: 1 — золотая пластина с изображением рогатого верблюда; 2 — деревянные уздечные бляхи; 3 — бронзовая поясная бляха с изображением животного; 4 — бронзовые бабочковидные бляхи; 5 — роговые поясные пластины с изображение сэнмурва Fig. 1. Animal-style objects from the mounds of the Karban site: 1 — a gold plate with the image of a horned camel; 2 — wooden bridle plaques; 3 — a bronze belt plaque with the image of an animal; 4 — bronze butterflyshaped plaques; 5 — horn belt plates with the image of a senmurva и в кургане № 3 Карбана-II, где пояс погребенного мужчины был украшен двумя роговыми пластинами, бронзовыми прямоугольной и двумя бабочковидными бляхами, а также иной фурнитурой. В свое время П.И. Шульга разделил бабочковидные бляхи на «бляхи Х-видной формы» и «бляхи с изображением орлов и грифонов» (Шульга и др., 2009. С. 157–160). Можно предполагать, что обе выделенные группы имеют бабочковидную форму и стилизованы изображением грифона, представленного в одних случаях своеобразными прорезями в виде запятых, а в других — аналогичными запятыми и рельефным оформлением внешнего края изделия. На одной из карбанских блях присутствуют прорези, на другой они обозначены лишь рельефно «запятыми» (рис. 1, 4). Отличие между ними заключается в ажурности оформления. Роговые пластины представляют собой сильно фрагментированные изображения хищника, размерами ~4×7 см (рис. 1, 5). Вероятно, будучи размещенными на поясе, животные на пряжках были обращены головой друг к другу. На пластинах сохранились элементы, отражающие видовые признаки хищника: полуоткрытая зубастая пасть, окончания лап в виде полуколец, длинный хвост, части плеч с характерными завитками. Имеются выполненные кругами глаза. Схематично на одной из сохранившихся голов показаны то ли уши, то ли 116 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии загнутые дугами рога. Можно предположить, что это синкретические существа, имеющие тело волка, глаза птицы и крылья в виде завитков на плечах. Подобные изображения «волко-птиц» хорошо известны в восточной торевтике и идентифицируются с образом сэнмурва. Отдельные стилистические аналоги данной находке известны на отдаленных от бассейна Средней Катуни территориях, на севере — в материалах Бурбинского «клада» (Троицкая, Назарова, 1998), на востоке — могильника Суглуг-Хем I (Семенов, 1992), на западе — памятников Таскопа-5 (Бисембаев и др., 2021), Суслы и Кривая Лука XVII (Богданов, 2006. Табл. XLI, 10). Общая стилистика данных изделий и их ближайших параллелей подробно рассмотрена Е.С. Богдановым на материалах горно-алтайских и приуральских находок (Богданов, 2006. С. 50–51). Во многом тождественным рассмотренным выше является изображение, представленное на бронзовой бляхе (рис. 1, 3). На ней запечатлен «припавший к земле» хищник с развернутой относительно направления туловища головой и поднятым вверх, закинутым на туловище хвостом. Как и на роговых пластинах, глаз зверя передан кругом, пасть открыта, однако зубы не обозначены, кроме того, вероятно, вследствие технологического брака, верхняя челюсть и нос оказались несколько схематизированы. Удлиненная морда, обозначенное треугольником ухо, две когтистые лапы в целом позволяют предположить, что и в этом случае представлен волк, только еще более реалистичный. Данное изображение стилистически схоже с хищником с блях, выявленных на тер­ ритории Верхнего Приобья, Внутренней Монголии и Северного Китая. Карбанские находки не единичный случай выявления в материалах одного пазырыкского погребения изображений натуралистичных и мифических волкообразных хищников на экстерьере предметного комплекса мужской одежды. Например, такие сюжеты присутствуют на поясных пряжках и гривне из кургана 1 могильника АкАлаха-1 (Полосьмак, 1994). Еще два изделия, выполненные в зверином стиле, зафиксированы в кургане № 2 Карбана-III, и они отличаются от описанных выше тем, что, во-первых, изготовлены из дерева, а во-вторых, не имеют отношения к предметному комплексу одежды, представляя собой декор конского снаряжения (рис. 1, 2). Внешне бляхи очень просты в исполнении и представляют собой небольшой щиток, выполненный в виде «асимметричного листа». На лицевой стороне каждой бляхи присутствует изображение в форме вихреобразного завитка (типичного для искусства населения Алтая скифского времени). На верхнем полушарном элементе блях присутствуют симметричные отверстия, через которые пропущен тонкий кожаный шнурок, служивший для их крепления. Подобные бляхи имели хождение в формате подделок из древесины и бронзовых отливок, они не раз отмечались в погребальных комплексах северных предгорий Алтая, Верхнего Приобья и Минусинской котловины (Шульга, 2015. С. 50). Подводя итог, отметим, что образцы звериного стиля в пазырыкских курганах, исследованных в урочище Карбан, носят синкретичный характер. Золотая пластина с изображением рогатого верблюда, костяные пластины с изображением сэнмурва и даже изображение волка на бронзовой бляхе, вероятно, отражают местный опыт по изготовлению престижного предметного комплекса, для производства которого использовались и органические материалы. Бисембаев и др., 2021 — Бисембаев А.А., Жамбулатов К.А., Хаванский А.И., Ахатов Г.А., Жанузак Р.Ж. Могильник Таскопа-V — памятник элиты кочевников раннего железного века Западного Казахстана // УАВ. 2021. Т. 21, № 1. С. 42–58. Богданов, 2006 — Богданов Е.С. Образ хищника в пластическом искусстве кочевых народов Центральной Азии (скифо-сибирская художественная традиция). Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2006. 240 с. Головченко, 2016 — Головченко Н.Н. Результаты предварительного технико-технологического анализа мешочка для зеркала из некрополя Карбан-2 (Горный Алтай) // Вестник НГУ. Серия: История, Филология. 2016. Т. 5. № 15. С. 44–49. Головченко, 2019 — Головченко Н.Н. Реконструкция прически по материалам кургана № 1 могильника Карбан-2 // ТПАИ. 2019. № 3 (27). С. 44–51. Головченко, Демин, 2022 — Головченко Н.Н., Демин М.А. Золотая пластина с изображением рогатого животного с Северного Алтая: традиции звериного стиля и художественный эксперимент // ПА. 2022. № 1 (39). С. 190–203. Головченко, Демин, 2023 — Головченко Н.Н., Демин М.А. Реконструкция и интерпретация поясного набора из кургана № 3 могильника Карбан-2 (Северный Алтай) // ПА. 2023. № 1 (43). С. 182–194. Демин, Гельмель, 1992 — Демин М.А., Гельмель Ю.И. Курганное погребение раннескифского времени из Горного Алтая // Вопросы археологии Алтая и Западной II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Сибири эпохи металла / Отв. ред. А.П. Уманский. Барнаул: Изд-во Барнаул. гос. пед. ун-та, 1992. С. 28–34. Демин, Головченко, 2018 — Демин М.А., Головченко Н.Н. Раскопки могильника Карбан-2 на Средней Катуни // Полевые исследования на Алтае, Прииртышье и Верхнем Приобье (археология, этнография, устная история). 2018. Вып. 13. С. 3–7. Полосьмак, 1994 — Полосьмак Н.В. «Стерегущие золото грифы» (ак-алахинские курганы). Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 1994. 125 с. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Руденко, 1961 — Руденко С.И. Искусство Алтая и Передней Азии (середина I тысячелетия до н.э.). М.: Восточная литература, 1961. 67 с. Семенов, 1992 — Семенов В.А. Воинские погребения ранних кочевников Тувы // АВ. 1992. Вып. I. С. 116–125. 117 Серегин и др., 2022 — Серегин Н.Н., Демин М.А., Матренин С.С., Уманский А.П. Северный Алтай в эпоху Великого переселения народов (по материалам археологи­ ческого комплекса Карбан-I). Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2022. 276 с. Троицкая, Назарова, 1998 — Троицкая Т.Н., Назарова О.Е. Еще раз о кижировской культуре // Итоги изучения скифской эпохи Алтая и сопредельных территорий / Отв. ред.: Ю.Ф. Кирюшин, А.А. Тишкин. Барнаул: Издво АлтГУ, 1998. С. 199–202. Шульга и др., 2009 — Шульга П.И., Уманский А.П., Могильников В.А. Новотроицкий некрополь. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2009. 329 с. Шульга, 2015 — Шульга П.И. Снаряжение верховой лошади в Горном Алтае и в Верхнем Приобье: в 2 ч. Ч. II (VI–III вв. до н.э.). Новосибирск: Ред.-изд. центр НГУ, 2015. 322 с. Animal-style objects from the mounds of the Karban site (Northern Altai) Mikhail A. Demin3, Nikolay N. Golovchenko4 The article is devoted to the consideration of pro­ducts made in the Scythian-Saka animal style identified during the study of the Pazyryk mounds in the Karban tract (Northern Altai). A gold patch plate with the image of a horned camel, bronze butterfly-shaped plaques and a plaque with a predator “crouching”, horn plates with the image of a senmurva and wooden bridle plaques with the appearance of an “asymmetric leaf” with the image of a vortex-shaped curl on their front side are analyzed. Keywords: Northern Altai, Early Iron Age, Pazyryk culture, animal style 3 4 Mikhail A. Demin — Altai State Pedagogical University, 55 Molodezhnaya St., Barnaul, 656031, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0954-9297. Nikolay N. Golovchenko — Altai State Pedagogical University, 55 Molodezhnaya St., Barnaul, 656031, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-1498-0367. 118 Скульптурное изображение кабана из Национального музея Республики Алтай им. А.В. Анохина (публикация и интерпретация С.И. Руденко)1 С.М. Киреев2, А.А. Тишкин3 Аннотация. В статье рассматриваются публикация и краткая интерпретация С.И. Руденко в монографии «Культура населения Горного Алтая в скифское время» каменной скульптуры кабана, которая сейчас хранится в фондах Национального музея Республики Алтай им. А.В. Анохина и происходит из коллекции Н.С. Гуляева. Приводятся взгляды ученого на датировку, культурную принадлежность и технологию изготовления предмета. Также отмечены две другие работы, посвященные указанной находке. Авторы статьи более подробно представили параметры скульптурного изображения и некоторые приемы его изготовления. Ключевые слова: С.И. Руденко, каменная скульптура, Алтай, Национальный музей Республики Алтай им. А.В. Анохина https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.118-121 С.И.1Руденко2в3своей монографии «Культура населения Горного Алтая в скифское время», изданной в 1953 г., опубликовал два рисунка небольшой скульптуры кабана (рис. 1, 1а, б). Эти изображения рассматривались в главах, посвященных обработке различных материалов и искусству древних кочевников. С.И. Руденко отметил, что в Горно-Алтайском областном музее имеются каменные светильни, и в этой связи он привел такую информацию: «Насколько была развита техника шлифовки и сверления дыр в камне, можно судить по каменной скульптурной фигуре кабана, хранящейся в том же музее… Происхождение этой фигуры кабана точно не известно, но по манере воспроизведения этого животного очень вероятно, что вещь эта относится к рассматриваемой нами культуре» (Руденко, 1953. С. 249). 1 2 3 Исследование выполнено при частичной финансовой поддержке РНФ (проект № 22-18-00470 «Мир древних кочевников Внутренней Азии: междисциплинарные исследования материальной культуры, изваяний и хозяйства»). Сергей Михайлович Киреев — Национальный музей Республики Алтай им. А.В. Анохина, ул. ЧоросГуркина, д. 46, Горно-Алтайск, 649000, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. Алексей Алексеевич Тишкин — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. Анализируя изображения в зверином стиле из курганов памятника Пазырык, Сергей Иванович указал, что единственная скульптурная вещь в камне в виде фигурки кабана — это «…случайная находка, которая с достаточной долей вероятия может быть отнесена к рассматриваемому времени, тем более что подобные же, но резные изображения кабанов обнаружены мною при раскопках 1950 г. на крышке саркофага-колоды в одном из курганов на р. Караколе» (Там же. С. 287–288). Судя по вышеприведенной информации, указанное изделие датируется V–III вв. до н.э. и может быть отнесено к пазырыкской культуре. В монографии даны рисунки только двух сторон скульптуры кабана (Там же. Рис. 169). Иллюстрации к изданию выполнялись художниками В.М. Сунцовой и Н.М. Руденко (Там же. С. 10). Для установления конкретного авторства важное значение имеет хранящийся в Государственном музее истории литературы, искусства и культуры Алтая (г. Барнаул) рисунок В.М. Сунцовой под названием «Графическая прорисовка фигурки кабана. Звериный стиль». 1940-е гг. Калька, карандаш, рисунок. 210х220 мм. НВФ 520/19 (рис. 1, 2). Но на нем изображена правая сторона скульптуры (отверстие не показано. — С.К., А.Т.), а в монографии С.И. Руденко приведены только вид спереди и левая сторона (рис. 1, 1а, б). Стиль этих изображений не оставляет сомнений в авторстве В.М. Сунцовой, которая являлась родной сестрой жены С.И. Руденко. В 1947–1949, 1950, 1954 гг. они принимали участие в раскопках Пазырыкских, Башадарских и Туектинских курганов и выполняли многочис- II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 119 Рис. 1. Скульптурное изображение кабана из камня: 1а, б — по: Руденко, 1953. Рис. 169; 2 — рисунок В.М. Сунцовой; 3а–в — по: Иессен, 1941. Рис. 1–3; 4а, б — по: Ченченкова, 2004. Рис. 130 Fig. 1. Stone sculpture of a boar: 1а, б — after Руденко, 1953. Рис. 169; 2 — drawing by V.M. Suntsova; 3а–в — after Иессен, 1941. Рис. 1–3; 4а, б — after Ченченкова, 2004. Рис. 130 ленные рисунки, опубликованные в монографиях С.И. Руденко. В Национальном музее Республики Алтай им. А.В. Анохина имеется коллекция живописных и графических работ Н.М. СунцовойРу­денко и В.М. Сунцовой в количестве 56 ед. (Киреев, 2020. С. 8–9). Стоит отметить, что краткое описание и схематические изображения рассматриваемой скульптуры кабана (рис. 1, 3а–в) ранее были опубликованы в статье А.А. Иессена «Каменная скульптура медведя из Туркмении» (Иессен, 1941), которую С.И. Руденко в своей монографии не упоминает. В публикации А.А. Иессена скульптура рассматривается в качестве аналогии. Отмечается небольшое «расчленение массы исходной гальки» в изготов- лении скульптуры кабана и обработка «путем снятия в некоторых местах тонкого поверхностного слоя камня, вследствие чего изображение получается в плоском рельефе» (Там же. С. 12). А.А. Иессен написал, что рисунки и фотографии находки ему были предоставлены М.П. Грязновым. В связи с этим, можно предположить, что автором опубликованных изображений был Михаил Петрович, который обычно в музеях делал зарисовки археологических экспонатов. В статье приведено графическое изображение скульптуры кабана в трех проекциях (рис. 1, 3а–в) и сообщается, что порода камня и некоторые детали оформления неизвестны. Но то, что это изображение кабана, не вызывает сомнений: «Об этом свидетельствуют 120 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии и клыки, и уши, и морда, и, наконец, хорошо охарактеризованные ноги и хвост». Отмечено, что предмет имеет сквозное отверстие, просверленное в горизонтальном направлении между передними и задними ногами кабана (Там же). Краткость описания и схематичность рисунков, приведенные в работах А.А. Иессена (Там же) и С.И. Руденко (1953), могут привести к некоторому недопониманию реального вида изделия. Здесь укажем на монографию-каталог О.П. Ченченковой «Каменная скульптура лесостепной Азии эпохи палеометалла III–I тыс. до н.э.» (Ченченкова, 2004), где имеются неточности. Так, на с. 269 приведено графическое изображение рассматриваемой скульптуры кабана в двух проекциях: правый профиль и фас (рис. 1, 4). Рисунок под № 130 сопровождает следующая информация: «Сверленое навершие в виде кабана с Алтая (?). Россия. Музей г. Горно-Алтайска. Камень. По публикации: предмет найден, видимо, на Алтае, хранится в Ойрот-Туринском музее (Ойрот-Тура — название г. Горно-Алтайск в 1932–1948 гг.). Следов сработанности нет (Иессен, 1941; Рисунок В.Н. Топоркова по: Иессен, 1941). Предмет известен мне только по публикации. Навершие по форме близко к диску, сверленое отверстие немного смещено от центра. По обе стороны диска в плоском рельефе изображено копытное животное (кабан?) в свернувшейся позе. Выступающим рельефом передана грива, носовая часть морды. Показаны уши, глаза, ноздри и рот. Передние и задние конечности подогнуты, сверленое отверстие расположено между ними» (Ченченкова, 2004. С. 268). Исходя из вышеприведенного, есть смысл изложить более достоверную информацию. Небольшая уникальная каменная скульптура дикого кабана сейчас хранится в Национальном музее Республики Алтай им. А.В. Анохина (г. Горно-Алтайск). Она происходит из коллекции барнаульского краеведа и археолога-любителя Н.С. Гуляева, которая поступила в 1918 г. и стала основой археологического собрания музея (Тишкина, 2010. С. 132– 135). В Книге поступлений № 1 имеется следующая запись: «Изображение кабана из камня, на левом бедре имеется скол и сбоку сквозное отверстие. Камень; 8,5×8,3 см. Раскопки Гуляева в 1912 г. в Горном Алтае». Номер по КП — 543, инв. номер — 1484, коллекционный шифр — 1-272. Указания на точное место происхождения и обстоятельства находки в документах музея отсутствуют. При паспортизации музейного предмета уточнены его размеры и описание: высота — 9 см, наибольшая длина — 10,4 см, наибольшая ширина — 6,5 см, порода камня — талькохлорит (определение сотрудника музея геолога Е. Неверовой). Цвет изделия — серый (с различными оттенками). При визуальном наблюдении фиксируются следующие приемы техники обработки камня: пикетаж, сверление, резьба, обточка и шлифовка. На поверхности имеются многочисленные царапины, выбоинки и сколы различного размера, один из них (на левой стороне) достаточно крупный (5,2×5,6 см). Изображение кабана-секача выполнено в сочетании реалистической и условно-стилизованной манер, соединяя явно функциональные части изделия (в виде сквозного отверстия и плоского днища) с художественным декоративным оформлением всей фигуры. Образ животного имеет ярко выраженные характерные черты вепря: удлиненное тяжелое рыло, крупные загнутые клыки, маленькие внимательные глаза, отведенные назад небольшие уши, характерный «пятачок», небольшой хвост, обозначен загривок. Поза животного — «на коленях», передние ноги подогнуты. Она выражает сосредоточенность, настороженность и выжидание. В нижней части скульптуры, слегка смещаясь назад, имеется просверленное сквозное отверстие (диаметром с одной стороны — 0,9 см, с противоположной — 1,1 см, глубиной — 6,5 см). Основание плоское, ровное, имеет подтреугольно-овальную форму и множество разных следов использования. Длина его составляет 8,5 см, а ширина — 5,5 см. В заключение следует отметить, что скульптурное изображение, без сомнения, относится к числу уникальных экземпляров. Ему пока нет прямых аналогов в изобразительном искусстве древних культур центрально-азиатского региона. Необходимо дальнейшее всестороннее и комплексное изучение находки, а также полное введение в научный оборот этого неординарного артефакта. Иессен, 1941 — Иессен А.А. Каменная скульптура медведя из Туркмении // Труды отдела истории первобытной культуры [Государственного Эрмитажа]. 1941. Т. I. С. 9–16. Киреев, 2020 — Киреев С.М. Обзор материалов о деятельности С.И. Руденко в Горном Алтае в собрании Национального музея Республики Алтай им. А.В Анохина // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. 2020. Вып. XXVI. С. 6–14. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Тишкина, 2010 — Тишкина Т.В. Археологические исследования на Алтае (1860–1930-е гг.). Барнаул: Азбука, 2010. 288 с.: ил. 121 Ченченкова, 2004 — Ченченкова О.П. Каменная скульптура лесостепной Азии эпохи палеометалла III–I тыс. до н.э. Екатеринбург: Тезис, 2004. 334 с. Sculptural representation of a boar from the A.V. Anokhin National Museum of the Altay Republic (publication and interpretation by Sergey I. Rudenko)4 Sergey M. Kireev5, Alexey A. Tishkin6 The article discusses Sergey I. Rudenko’s publication and brief interpretation in his monograph “The Culture of the Mountain Altai Population in the Scythian Period” of a stone sculpture of a boar, which is now kept in the collections of the A.V. Anokhin National Museum of the Altai Republic and comes from the collection of N.S. Gulyayev. The article presents the scholar’s views on the dating, cultural affiliation, and manufacturing technology of the object. Two other works devoted to this find are also mentioned. The authors of the article provide a more detailed description of the parameters of the sculptural image and some of the techniques used in its manufacture. Keywords: Sergey I. Rudenko, stone sculpture, Altai, A.V. Anokhin National Museum of the Altai Republic 4 The research was carried out with partial financial support from the RFBR (project No. 22-18-00470 “The World of Ancient Nomads of Inner Asia: Interdisciplinary Studies of Material Culture, Sculptures and Economy”). 5 Sergey M. Kireev — A.V. Anokhin National Museum of the Altai Republic, 46 Choros-Gurkin St., Gorno-Altaysk, 649000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6850-6647. 6 Alexey A. Tishkin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. 122 Новые открытия петроглифов тагарской и тесинской культур (по материалам Саянской археологической экспедиции ИИМК РАН 2021–2023 гг.)1 В.М. Лурье2, В.Б. Трубникова3 Аннотация. В 2021–2023 гг. Саянская археологическая экспедиция ИИМК РАН исследовала могильники Усть-Камышта-1 и Станция Камышта-3, расположенные в непосредственной близости друг от друга в Аскизском районе Республики Хакасия. В ходе раскопок было обнаружено 10 плит с петроглифами тагарского и тесинского времени. Все плиты находились в закрытых комплексах, что позволило определить их датировку и культурную атрибуцию и пополнить корпус известных изображений этого времени. Петроглифы вводятся в научный оборот впервые. Ключевые слова: Минусинские котловины, тагарская культура, тесинская культура, наскальное искусство, петроглифы, изобразительная традиция https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.122-127 Изучение1петроглифов2и3наскальной живописи является одним из самых трудных в аспекте определения культурной атрибуции и, соответственно, хронологии. Поэтому особое значение имеют изображения, обнаруженные в закрытых комплексах. Они позволяют получить terminus ante quem для самих изображений и пополнить корпус точно атрибутируемых петроглифов. Сами изображения раскрывают бытовые сцены из повседневной жизни и позволяют увидеть за археологическими культурами живых людей. Отдельные иконографические традиции Минусинской котловины, к примеру, окуневская, имеют яркие отличные образы и определяются легко. Однако касательно изображений раннего железного века — разделение их на разные культурные традиции зачастую затруднительно. В связи с этим открытие плит с изображениями в закрытых комплексах является наиболее перспективным направлением в их изучении. 1 2 3 Исследование проведено в рамках выполнения ФНИ ГАН «Особенности смены археологических культур у скотоводов Евразии и земледельцев Кавказа и Центральной Азии в неолите — раннем Средневековье» (FMZF-2025-0008). Вера Михайловна Лурье — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0400-1396. Варвара Борисовна Трубникова — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6584-5563. В 2021–2023 гг. в Аскизском р-не Республики Хакасия на правом берегу реки Камышта между возвышенностями Сарж и Уйтаг Саянская археологическая экспедиция ИИМК РАН исследовала два разновременных могильника — УстьКамышта-1 и Станция Камышта-3. При их раскопках в курганах тагарской и тесинской культур обнаружены 10 плит с изображениями. Расположение памятников в непосредственной близости друг от друга (~3 км) дает возможность проанализировать изменение изобразительной традиции и сюжетов в пределах одного микрорайона. При исследовании могильника Усть-Камыш‑ та-1 в курганах раннего железного века было обнаружено шесть плит с изображениями. Одна плита, на которой были изображены несколько схематичных антропоморфных фигур анфас с оружием и зеркалом (?), находилась в ограде кургана № 38 (подгорновский этап тагарской культуры; табл. 1, 1). Часть рисунка располагалась ниже уровня древней дневной поверхности — это доказывает, что он был сделан до сооружения кургана. Остальные пять плит были обнаружены при раскопках кургана № 10 — тесинского курганакладбища, содержавшего большое количество отдельных погребений, устроенного на подгорновском кургане. К СЗ от угла кургана располагалась вертикально вкопанная плита с изображением копытного животного (табл. 1, 2). Еще одно изображение — сложная фигура из линий с перегородками — было зафиксировано на перекрытии объекта 1 (табл. 1, 3). В объектах 14 и 27 из плит с петроглифами были сооружены стенки каменных ящиков. На первом из них изображены фигуры II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 123 козлов, птиц и змеи (?) (табл. 1, 4), на втором — луком, целящийся в животное, собака; в правом также змеи и антропоморфные фигуры (табл. 1, верхнем углу — точечная выбивка; в нижней ча5). Небольшая плита с обломанным рисунком: сти — два округлых углубления. овальным контуром с отходящими четырьмя луСреди обнаруженных изображений можно вы­ чами, — располагалась в ограде объекта 24 (табл. 1, делить несколько основных сюжетов: 1) рогатые 6). Все изображения нанесены точечной выбивкой животные (табл. 1, 2, 4, 10) — олени и козлы; 2) сце­ и сделаны до того, как плиты были использованы ны с участием антропоморфов — охота (табл. 1, для постройки кургана — часть из них обломана 10), поединок (табл. 1, 1), отдельно стоящие люди по рисунку, другие после совершения погребений (табл. 1, 6, 7); 3) геометрические орнаменты и изобыли перекрыты и стали недоступны для нанесе- гнутые линии (табл. 1, 3‒7). Последнюю группу ния изображений. принято относить к тесинской культуре по наОтдельно стоит рассмотреть еще одну стелу ходкам из могильника Есино III, где был раскопан с пет­роглифами тагарской или тесинской изобра- «курган-кладбище», аналогичный кургану № 10 зительной традиции. Этот камень был зафикси- могильника Усть-Камышта-1 (Савинов, 1993). По рован при раскопках кургана № 13 (андроновская мнению Д.Г. Савинова, выбивки были одновременкультура), но относился к более позднему поми- ны сооружению могил, но нам представляется нальному комплексу (вероятно, таштыкскому), более корректным говорить, что они не могли быть состоявшему из нескольких вертикально вкопан- сделаны позднее них. При постройке каменных ных стел и небольших каменных ящиков (табл. 1, конструкций наличие изображения, скорее всего, 7). Изображения: рогатые животные и антропо- не учитывалось (или изображение теряло сакральморфные фигуры, — выбиты в центральной части ный смысл), т.к. практически все плиты с рисунстелы, вероятно, до ее установки. Скорее всего, ками были обломаны: это может свидетельствокамень был переиспользован строителями по- вать о том, что они были созданы раньше погреминального комплекса и мог быть взят из соседних бений. Тем не менее, привязка этих сюжетов именболее ранних курганов — например, в непосред- но к тесинским курганам-кладбищам и отсутствие ственном соседстве от него находился упоминав- их в тагарских курганах, подтверждают их атришийся выше тесинский курган № 10. буцию тесинской культурой. Отдельное внимание стоит обратить на плиты Еще три петроглифа обнаружены при раскопках могильника Станция Камышта-3 в двух курганах с изображением охоты (?) лучника на копытное тагарской культуры. В кургане № 1, датирующим- животное и поединка (?) трех человек, у двух из ся подгорновским этапом, при зачистке ограды которых есть чеканы, а третий, вероятно, падает центральной могилы зафиксированы два петро- (табл. 1, 1, 10). Подобные сюжеты встречались и на глифа: плита в двух фрагментах с изображе­ни­- других памятниках Среднего Енисея: например, ем подпрямоугольной фигуры (табл. 1, 8) и плита Тепсей, Суханиха, Оглахты, Абакано-Перевоз (Сос изображением, предположительно, стрелы с опе­ ветова, 2005. С. 66–77, табл. 24; 25). Контекст обнарением (табл. 1, 9). Лаконичность образов не по- ружения плит позволяет говорить о том, что ризволяет уверенно говорить об атрибуции изобра- сунки были нанесены до начала строительства жений, возможно, изображения могли быть более курганов, один из которых относится к ранним ранними, к тому же камень с дугообразной фигу- этапам тагарской культуры. На основании этого рой был расколот уже при строительстве могилы. можно сделать вывод, что такие изображения Однако техника точечной выбивки аналогична появляются уже с началом распространения тас остальными обнаруженными петроглифами гарской культуры в Минусинских котловинах. раннего железного века. Соседний курган № 2б Таким образом, в рассмотренной выборке более несколько раз перестраивался и включал могилы ранние петроглифы содержат реалистичные сюподгорновского, биджинского и сарагашенского жетные сцены с участием антропоморфов, имеют этапов. В могиле № 4 с тремя детскими скелетами хорошую детализацию, позволяющую рассмотреть одна из стенок каменного ящика с внутренней оружие, соответствующее предметному комплекстороны содержала петроглиф: точечной выбивкой су тагарской культуры. Тогда как тесинская традибыло сделано изображение сцены охоты (?) (табл. 1, ция отличается символичностью, качество испол10). В верхней части три фигуры — рогатое зоо- нения изображений становится более небрежным, морфное существо (козел?), мужчина с натянутым возможно, часть из них является палимпсестами. 124 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Все петроглифы (кроме Усть-Камышта-1, курган № 13) были обнаружены в зарытых комплексах и позволяют расширить корпус известных хорошо атрибутируемых изображений. Савинов, 1993 — Савинов Д.Г. Тесинские «лабиринты» — к истории появления персонифицированного шаманства в Южной Сибири // Кунсткамера. Этнографические тетради. 1993. Вып. 1. С. 35–48. Советова, 2005 — Советова О.С. Петроглифы тагарской эпохи на Енисее (сюжеты и образы). Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2005. 140 с. Табл. 1. Описание петроглифов тагарской и тесинской культур, обнаруженных Саянской археологической экспедиции ИИМК РАН в 2021–2023 гг. Tab. 1. Description of petroglyphs of the Tagar and Tesin cultures discovered by Sayan archaeological expedition of Institute for the Material Cultures of the Russian Academy of Sciences in 2021–2023 МестоМате№ положеп/п риал ние 1 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 1, курган № 38 2 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 6, курган № 10 Описание изображений; техника Размеры, см (ш×в×т) Несколько схематичных антропоморфных фигур анфас и сопровождающих их предметов. В левой части — грубая фигура человека головой вверх, руки опущены вниз и чекан справа от фигуры (возле ноги) бойком сверху, острием вправо. Правее — две антропоморфные фигуры с руками в стороны, одна головой вверх, другая — вниз. Еще правее — крупная антропоморфная фигура головой вверх, руками вниз, носками стоп вправо; возле правой руки — чекан бойком сверху, острием вправо и контурный кружок (зеркало?) над ним. Правее и выше, у края плиты, фрагмент несохранившегося изображения (утрачено вместе с отколотой частью камня). Изображение нанесено точечной выбивкой Изображения расположены на широкой стороне плиты, обращенной на СЗ. В верхней левой части плиты хорошо распознается фигура копытного головой вправо: его туловище, вытянутая вверх шея и голова показаны единым контуром; передняя нога вытянута вниз, задняя подогнута под туловище; на голове — небольшой рог с отростками, позволяющий предположить, что изображена косуля. Располагалось над уровнем древней дневной поверхности. В правом нижнем углу имеются остатки неясного изображения, частично занимавшего отколотую часть более крупной плиты. Изображение нанесено точечной выбивкой 90×151×39 40×65×11 Изображение II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 3 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 6, курган № 10, объект 1 Изображения расположены на широкой грани плиты, обращенной вверх. Рисунки частично утрачены из-за отслоения поверхностной корки до попадания плиты в курган. Пересекающиеся друг с другом прямые и изогнутые линии, образующие неясные фигуры. Изображение нанесено точечной выбивкой 4 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 6, курган № 10, объект 14 160×86×10 В средней части плиты нанесена длинная изогнутая линия (52 см), возможно, изображающая змею. Справа от нее — фигуры трех козлов ногами влево, что указывает на иное расположение плиты, когда эти рисунки наносились. Слева от козлов и снизу от изогнутой линии имеется фигура, напоминающая хищную птицу с распахнутыми крыльями, хвост которой направлен в ту же сторону, что и ноги козлов. Выше изогнутой линии также находятся неясные изображения. Изображение нанесено точечной выбивкой 5 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 6, курган № 10, объект 24 Изображение расположено на широкой плоской грани. Плоскость с изображениями была обращена вверх. Сохранился овальный контур с отходящими от него в разные стороны пятью лучами. По сторонам — неясные контуры. Изображение нанесено точечной выбивкой 6 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп 6, курган № 10, объект 27 Изображения расположены 124×60×20 на широкой плоской грани с одного из концов камня. Плоскость с изображением обращена внутрь объекта 27, на ЮЗ. Распознаются изображения антропоморфной фигуры и змеи. Изображение нанесено точечной выбивкой 116×100× 16–18 51×30×15 125 126 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии 7 Усть-Ка- Песмышта-1, ча2021 ник Раскоп к. 13, курган № 13, таштыкский поминальный комплекс Плита, находившаяся с вос- 295×72×30 точной стороны кургана № 13 (андроновская культура). Лежала наклонно в верхних слоях почвы. Возможно, связана с поминальным сооружением таштыкской культуры, сопровождавшим расположенные в 30 м к западу таштыкские склепы. Изображения расположены на одной широкой грани, обращенной вниз. Неясные фигуры и контуры, среди которых распознаются несколько схематичных антропоморфных фигур анфас. Изображения сильно выветрены. Изображение нанесено точечной выбивкой 8 ПесСтанция чаКамыш- ник та-3, 2023 Раскоп 2, курган №1 Изображение подпрямоугольной фигуры в форме подковы, в 2 фр. Было расколото в древности. Изображение нанесено точечной выбивкой 20×17× 8–12 9 ПесСтанция чаКамыш- ник та-3, 2023 Раскоп 2, курган №1 Изображение вытянутого предмета с пятью ответвлениями на конце (стрела с оперением?). Плита обломана, в связи с чем часть изображения отсутствует. Изображение нанесено точечной выбивкой 10×12×8–11 10 Станция Камышта-3, 2023 Раскоп 2, курган № 2б, могила 4 Плита с изображением сцены охоты (?). В верхней части три фигуры. Первая — рогатое зооморфное существо (козел?) с повернутой головой назад. Животное непропорционально увеличено относительно антропоморфа. Левее и ниже него — мужчина анфас с широко расставленными ногами, держащим в руках натянутый лук и целящийся в животное; ниже под зооморфной фигурой — собака в профиль, головой налево. В правом верхнем углу точечная выбивка; в нижней части плиты два округлых углубления. Изображение нанесено точечной выбивкой 47×102× 10–17 II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 127 New discoveries of petroglyphs of the Tagar and Tesin cultures (based on the materials of the Sayan archaeological expedition of IHMC RAS 2021–2023) Vera M. Lurie4, Varvara B. Trubnikova5 In 2021–2023, the Sayan archaeological expedition of Institute for the History of Material Culture of the RAS explored the burial grounds of Ust-Kamyshta-1 and Stancia Kamyshta-3, located in close proximity to each other in the Askiz district of the Republic of Khakassia. During the excavations, 10 slabs with petroglyphs from the Tagar and Tesin periods were discovered. All the slabs were located in closed complexes, which made it possible to determine their dating and cultural attribution and to expand the collection of known images from this period. The images are being introduced into the scientific discourse for the first time. Keywords: Minusink Basin, Tagar culture, Tesin culture, rock art, petroglyphs, pictorial tradition 4 5 Vera M. Lurie — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0400-1396. Varvara B. Trubnikova — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-6584-5563. 128 Протомы медведя в бронзовой пластике раннего железного века Урала и Западной Сибири1 Ю.В. Ширин2 Аннотация. Рассмотрено стилистическое разнообразие и предполагаемые территориальные и хронологические рамки бытования наиболее ранних стилистических групп изображений протом медведя. Высказаны гипотезы об условиях появления стилистических и иконографических параллелей, наблюдаемых в изделиях прикладного искусства Урала и Западной Сибири. Отмечено, что проблема соотношения датировок иконографически сходных объектов из разнокультурных комплексов требует пристального внимания, как и прояснения разнообразия условий взаимодействия создающих эти комплексы социально-территориальных групп. Ключевые слова: Урал, Западная Сибирь, протомы, медная пластика, стиль, медведь в «жертвенной позе» https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.128-131 Иконографический1тип,2представленный протомой медведя в «ритуальной» позе, в классификации воплощений образа медведя в меднолитой пластике получил обозначение «ИТ-5» (Федорова, 2000. С. 39). Для краткости мы будем использовать именно эту аббревиатуру, что освобождает изложение и от семантических аллюзий, неоднозначность которых, особенно для разных регионов, неоднократно обсуждалась (Ширин, 2003. С. 144–148; Бауло, 2016). К выделенным восьми иконографическим вариантам ИТ-5 следовало бы добавить девятый — изображения головы без лап. Впрочем, при значительной стилизации, без узнаваемых когтей не всегда можно уверенно судить о видовой принадлежности зверя. В.В. Овсянников, усматривая возможные истоки ИТ-5 в кара-абызском и пьяноборском прикладном искусстве, указывает на очевидность влияния на него соседних степных культур (Овсянников, 2013. С. 78–80). Также он приводит в качестве ранних прототипов ИТ-5 изделия, где голова медведя передана крайне стилизованно — в виде сгруппированных в треугольную композицию шариков (Там же. С. 79). Чаще всего с таким 1 2 Работа выполнена в рамках государственного задания (Проект АААА-А21-121012090006-0 «Социокультурогенез и трансграничное взаимо­ действие древних и средневековых обществ в контактных зонах Западной и Средней Сибири»). Юрий Викторович Ширин — Федеральный исследовательский центр угля и углехимии СО РАН, пр. Советский, д. 18, Кемерово, 650000, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2116-1677. декором встречаются ажурные диски (рис. 1, 3), круглые пряжки с неподвижным язычком на дужке (рис. 1, 4), а также поясные крючки (рис. 1, 1). Застежки отлиты по технологии, характерной для пьяноборской культуры — по восковой модели на железном каркасе. В качестве дополнительных примеров реализации ИТ-5 в изделиях пьяноборского круга следует отметить ажурные перстни (Лещинская, 2014. Табл. 145, 11), где широкий щиток украшен стилизованными головами с деталями из шариков (рис. 1, 2). Этот лаконичный стиль оформления зооморфных деталей можно связать именно с пьяноборской традицией, для которой иные зооморфные элементы — большая редкость. Еще одним вариантом образа, по мнению некоторых исследователей, являются профильные протомы медведя, которые можно выделить в особый иконографический тип — ИТ-6. Воплощения ИТ-6 обычно встречаются в парных композициях, реже — в одиночных. Стилистически ИТ-6 весьма консервативен, что делает датировку случайных находок с такими изображениями по стилистическим признакам не надежной. Кроме кара-абызской культуры ИТ-6 обычен для литья чердынской стилистической группы. Отдельные изделия с ИТ-6 (с неясной датировкой) встречаются и на территории Западной Сибири (рис. 1, 7). Особые стилевые приемы в ИТ-5 есть и в гляде­ новской культуре. Это позволило высказать гипотезу и о гляденовском происхождении ИТ-5 (Мельничук, Лепихин, 2002. С. 131–132). Передача носа в ви­ де пятачка и вертикальная постановка ушей сближает гляденовские медвежьи головы с пья­но­­бор­скими экземплярами. В стилистике позднегля­де­ II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 129 Рис. 1. Некоторые стилистические варианты протом медведя в меднолитой пластике: 1–4 — недокументированные находки из Прикамья; 5, 6 — Казымский «клад»; 7 — недокументированная находка у Нижне­ вартовска (1–4, 7 — ссылки на источники иллюстраций — см. в тексте; 5, 6 — по: Бауло, Белогай, 2020. С. 119, 132) Fig. 1. Some stylistic variants of the bear protomes in copper-cast plastics: 1–4 — undocumented finds from the Kama region; 5, 6 — Kazym “hoard”; 7 — undocumented find near Nizhnevartovsk (1–4, 7 — references to sources of illustrations — see text; 5, 6 — after Бауло, Белогай, 2020. С. 119, 132) 130 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии новских блях исполнены головы медведей на прямоугольных пластинах, найденных в комплексах Нижнего Притомья, наиболее ранние из которых датируются I в. (рис. 1, 6). В Казымском «кладе» такие бляшки (Бауло, Белогай, 2020. С. 132–133, 219) найдены вместе с иными стилистическими вариантами воплощения ИТ-5 (Там же. С. 99, 119–121, 134–135, 217). Нередко все они рассматриваются как хронологически последовательные, в том числе в Ка­зымский «клад» включено литье с весьма ре­ алис­тичными головами медведя (Там же. С. 138– 140) — близкими холмогорской стилистической группе. Блях и застежек холмогорской стилистической группы с ИТ-5 достаточно много в Западной Сибири. Не случайно Ю.П. Чемякин (2003. С. 158, 162) несколько прямолинейно высказался за истоки ИТ-5 в ареале кулайской культуры; в том числе приписав мне стремление утвердить приоритет за фоминской культурой (Федорова, Чемякин, 2012. С. 257). Здесь отметим, что парциальность в традиции кулайского искусства, в отличие от искусства Предуралья, отсутствует (см.: Панкратова, 2015. С. 250). Складывание холмогорской стилистической группы также происходит вне ареала кулайской культуры, скорее всего, в лесном Зауралье. И произошло это с явным участием металлургов из Прикамья. Прикамские прототипы в западносибирских находках хорошо узнаваемы (рис. 1, 5), но иногда, как с широкими перстнями с медвежьими головами (Федорова, Чемякин, 2012. Рис. 1, 6, 7), лишь угадываются. Переосмысление чужеродных образов в традиционных контекстах западносибирских культур могло приводить к трансформации изобразительных типов и их вариантов. Впрочем, взаимодействия смежных уральских и западносибирских социально-территориальных групп населения на рубеже эр, несомненно, находили отражение и в искусстве народов Урала. Закрепление «первенства» создания ИТ-5 за ка­ ким-либо регионом не имеет самостоятельного научного смысла. Широкое почитание медведя во многих местах Евразии (Косинцев, 2000) предоставляет множество вариантов для появления близких изобразительных приемов при воплощении сакрального образа этого зверя в любое время и в лю­ бом месте (см. протомы медведя на хуннских бронзовых бляшках). Тем более, что в контактных регионах установить долю участия в формировании того или иного иконографического типа вряд ли возможно. Поэтому мы не будем рассматривать весьма шаткие аргументы в пользу утверждения о том, что ИТ-5 окончательно сформировался уже в раннеананьинское время, а в позднеананьинское время (V–III в. до н.э.) получил широкое распространение на местных изделиях из ранних гляденовских костищ (Коренюк, Перескоков, 2013. С. 48). За повышенным вниманием к проблеме «первенства» у исследователей древних культур Предуралья проступает стремление найти дополнительные контраргументы угорскому контексту, с которым принято увязывать распространение изделий с раз­личными вариантами воплощения ИТ-5. В защиту такой реакции сторонников «антиугорской» позиции отмечу, что при всей кажущейся объективности этнической привязки ИТ-5, особенно при интерпретации северо-таежных комплексов Западной Сибири (Чемякин, 2003), такой подход действительно создал почву для суждений об угорской экспансии в самых неожиданных местах обнаружения соответствующих образов. Бауло, 2016 — Бауло А.В. «Старик священного города»: иконография божества в облике медведя по археологи­ ческим и этнографическим данным // АЭАЕ. 2016. Т. 44. № 2. С. 118–128. Бауло, Белогай, 2020 — Бауло А.В., Белогай О.И. Казымский клад. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2020. 248 с. Коренюк, Перескоков, 2013 — Коренюк С.Н., Перескоков М.Л. Эволюция образа медведя в искусстве насе­ ления Западного Приуралья в раннем железном веке и средневековье // Вестник Томского государственного университета. История. 2013. № 2 (22). С. 45–48. Косинцев, 2000 — Косинцев П.А. Человек и медведь в го­ ло­цене Северной Евразии (по археозоологическим данным) // Медведь в древних и современных культурах Сибири / Отв. ред.: И.Н. Гемуев и др. Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2000. С. 2–11. Лещинская, 2014 — Лещинская Н.А. Вятский край в пьяноборскую эпоху (по материалам погребальных памятников I–V вв. н.э.). Ижевск: Ин-т истории и культуры народов Приуралья Удмурт. гос. ун-та, 2014. 472 с. (Материалы и исследования Камско-Вятской археологической экспедиции; Т. 27). Мельничук, Лепихин, 2002 — Мельничук А.Ф., Лепихин А.Н. Медно-бронзовое культовое литье Гляденовского костища и проблема соотношения гляденовских и кулайских древностей в археологии раннего железного века Евразии // Северный археологический конгресс: Тез. докл., 9–14 сентября, 2002, Ханты-Мансийск / Отв. ред. А.В. Головнев. Екатеринбург; ХантыМансийск: Академкнига, 2002. С. 130–132. Овсянников, 2013 — Овсянников В.В. К вопросу о происхождении сюжета «медведь в жертвенной позе» II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… в пермском зверином стиле // Вестник Пермского университета. История. 2013. Вып. 1 (21). С. 77–83. Панкратова, 2015 — Панкратова Л.В. О возможных исто­ках иконографии образа медведя в кулайской металлопластике // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2015. № 9 (162). С. 247–254. Федорова, 2000 — Федорова Н.В. Иконография медведя в бронзовой пластике Западной Сибири (железный век) // Медведь в древних и современных культурах Сибири / Отв. ред.: И.Н. Гемуев и др. Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2000. С. 37–42. Федорова, Чемякин, 2012 — Федорова Н.В., Чемякин Ю.П. Образ медведя в пластике эпохи раннего железа Сургутского и Нижнего Приобья // Археолого-этногра- 131 фические исследования: от артефактов к прочтению прошлого. К 80-летию Светланы Вячеславовны Студзицкой и Михаила Фёдоровича Косарева / Отв. ред. Л.А. Чиндина. Томск: Аграф-Пресс, 2012. С. 256–266. Чемякин, 2003 — Чемякин Ю.П. Об этнической окраске одного художественного сюжета // Угры: Материалы VI Сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири» (9–11 декабря 2003 г., г. Тобольск). Тобольск: Тобол. ист.-архитек. музей-заповедник, 2003. С. 157–169. Ширин, 2003 — Ширин Ю.В. Верхнее Приобье и предгорья Кузнецкого Алатау в начале I тыс. н.э. (погребальные памятники фоминской культуры). Новокузнецк: Кузнецкая крепость, 2003. 288 с. Bear protomes in bronze plastics of the Early Iron Age from Ural and Western Siberia Yury V. Shirin3 The stylistic diversity and the supposed territorial and chronological framework of the earliest stylistic groups of images of the bear’s protomes are considered. Idea about the conditions of appearance of stylistic and iconographic parallels observed in products of applied art from the Urals and Western Siberia are hypothesized. It is noted that the problem of correlation of dating of iconographically similar objects from complexes of different cultures requires close attention, as well as clarification of the variety of conditions of interaction of socio-territorial groups creating these complexes. Keywords: Ural, Western Siberia, protomes, copper-cast plastics, style, bear in "sacrificial pose" 3 Yury V. Shirin — Federal Research Center for Coal and Coal Chemistry of the Siberian Branch of the RAS, 18 Sovetskiy Ave., Kemerovo, 650000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-2116-1677. 132 Орнаменты на бронзовых конских налобных и нащечных пластинах из памятников Центрального Предкавказья второй половины IV — первой половины II в. до н.э. Ю.А. Прокопенко1 Аннотация: В статье анализируются особенности орнаментов, украшающих пластинчатые конские налобники из памятников Центрального Предкавказья второй половины IV — первой половины II в. до н.э. Виды декора: зооморфный; пуансон; гравированные (и выполненные ударной техникой) прямые линии; ряды из полукруглых вдавлений; «бегущая волна»; циркульный орнамент; рельефные фигуры; оформление посредством вырезов; «ажурная решетка». Использовались чеканы с подготовленным рабочим краем — лезвиеобразным, притупленным, «штихелевидным», миниатюрно-сферическим, плоским, куполообразным и полым (с вертикально срезанным краем). Ключевые слова: Центральное Предкавказье, налобник, орнамент, чекан, гравировка, пуансон, «бегущая волна» https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.132-135 Все1пластины, найденные в памятниках Цен- няя часть голов оформлена в виде полосы, заштритрального Предкавказья, имеют орнаментацию хованной пятью-шестью поперечными линиями на лицевой поверхности. Выделяются следующие (перья?). Глаз — округлый, увеличенный, вписан виды декора: зооморфные изображения, пуансон- в контур головы. Шеи покрыты продольными ный орнамент, гравированные (в том числе вы- желобками, которые пересекают поперечные граполненные ударной техникой) прямые линии, вированные линии (имитация перьев?). Компоряды полукруглых вдавлений, «бегущая волна», зицию дополняют две продольные параллельные циркульный орнамент, точечный декор (наколы), линии из полукруглых вдавлений, выбитые по рельефные фигуры, декор с вырезами и «ажурная осевой линии налобника от хвоста до района окрурешетка». глых выступов пластины, являющихся окантовкой Зооморфный вариант декорирования пред- полусферических выступов (глаза второго, не иденставлен на одном налобнике (тип III), обнаружен- тифицируемого изображения). Дополняет этот ном на городище Калеж. Пластина имеет подтре- образ продольный рельефный валик (нос?), расугольную форму с усеченной вершиной (узкая положенный между глазами и краем налобника. трапеция). Ее лицевая поверхность украшена Образ двуглавой птицы, изображенный на рельефным и гравированным, частично выпол- пластине, имеет прототипы в изображениях эпоненным ударной техникой декором (рис. 1, 1). хи бронзы на территории Малой Азии (изображеВерхнюю часть налобника занимает редуциро- ния на печатях; хеттский двуглавый орел, изованное профильное изображение двух голов хищ- браженный на воротах царской столицы Хаттусы ной птицы с шеями, вырастающими из выпуклой (городище Аладжа-Хююк) XIII в. до н.э.; рельефы окружности (условная трактовка туловища?). К ее Язылы-Кайя и др. — см.: Chariton, 2011. С. 4; Перунижней части примыкают симметрично распо- нова, 2016) и на уздечных бляхах раннескифского ложенные, выпуклые фигуры каплевидной формы времени Среднего Поднепровья: образ двуглавой (имитация ног?) и между ними — такой же рельеф птицы с шеями, как бы вырастающими из ажурной только более вытянутой формы (видимо, хвост). «киммерийской розетки» — тип 10 «Поповка–АкОкружность и примыкающие каплевидные релье- сютинцы» (третья четверть VII — середина VI в. до фы оконтурены гравированными линиями. Верх- н.э.), согласно классификации А.Р. Канторовича (Канторович, 2022. С. 260–261). Не исключено, что калежский вариант второй половины IV — на1 Юрий Анатольевич Прокопенко — Северо-Кавказчала III в. до н.э. является результатом длительноский федеральный университет, ул. Пушкина, д. 1, го развития указанного типа изображений (датиСтаврополь, 355009, Российская Федерация; ровка налобника установлена на основании наe-mail:

; ходок пластин аналогичной формы в Южном ORCID: 0000-0001-7060-5054. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 133 Рис. 1. Декорированные бронзовые конские налобные пластины из памятников Центрального Предкавказья: 1 — городище Калеж; 2, 3 — могильник № 1 Томузловского городища; 4 — Ставропольский клад; 5 — склеп на горе Главная (ссылки на источники иллюстраций — см. в тексте) Fig. 1. Decorated bronze horse forehead plates from the sites of the Central Ciscaucasia: 1 — Kalezh fortified settlement; 2, 3 — cemetery No. 1 of the Tomuzlovsky fortified settlement; 4 — Stavropol hoard; 5 — crypt on the Mount Glavnaya (references to sources of illustrations — see text) 134 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Приуралье: курган 2 группы 4 «Богатырские могил­ ки»; курган 1 группы 3 «Студеникин Мар» — см.: Си­ ротин и др., 2024. С. 161, рис. 1, 1–5). Декорирование пуансоном характерно для налобников первых трех типов (и нащечников) (Прокопенко, 2014. Рис. 127, 3; 129, 1). Пластины ти­ па I — центры овальных выступов между округлым верхом и веерорасширенным низом; ти­ па II — пояс между гравированными линиями (насыпь подкурганного склепа на горе Главная); типа III — поперечные края украшены тройными треугольниками из пуансонных выступов (могила № 1 Томузловского городища) (рис. 1, 3, 5). В ряде случаев использовался декор из прямых гравированных линий — элемент сложного орнамента. Так, двойные врезные линии украшали края пластины типа II, обнаруженной в насыпи склепа на горе Главная (в дополнение к пуансону и фризу «бегущая волна» — рис. 1, 5). На пластине типа III из городища Калеж с помощью гравированных линий изображены не только верхняя часть двухголовой птицы (контуры голов, клювы, шеи и др.), но также двойные контуры рельефно выделенных выступов округлой и каплевидной формы, условно представляющих ее туловище, конечности и хвост (рис. 1, 1). В качестве декора также применяли полукруглые вдавления. Они представлены на налобниках типа III. На пластине из могильника № 1 Томузловского городища пояс из полукружий, направленных изгибом к краю, декорировал периметр пластины, кроме нижнего края (рис. 1, 2). Две продольные параллельные линии из полукруглых вдавлений, выбитых по осевой линии налобника из городища Калеж, являются композиционным соединением образа двухголовой птицы в верхней части пластины и второго, не идентифицируемого изображения — в нижней (рис. 1, 1). Известен один случай украшения налобника орнаментом «бегущая волна», найденном в насыпи склепа на горе Главная. Здесь фриз из соединенных волют (семь и шесть завитков) украшал широкие пояса вдоль поперечных краев пластины (рис. 1, 5). Большинство пластинчатых налобников (и нащечников) украшено циркульным орнаментом: врезными правильными концентрическими окружностями — разнодиаметровыми группами линий вокруг общего центра. Данный декор фиксируется на всех выявленных пластинах типа I (на округлых верхних частях налобников и окру- глых выступах, расположенных в месте перехода округлой части в нижнюю — веерообразную). Так­ же декорировались нащечники (склеп № 1 могильника № 2 Татарского городища; курган № 1 могильника «Строгановские» курганы (южные окрестности г. Минеральные Воды); и др. — см.: Прокопенко, 2014. Рис. 132, 1; Прокопенко, Рудницкий, 2022. Рис. 6, 1–6). Реже наблюдается усложнение орнамента путем включения в композицию дополнительных врезных окружностей (курган № 1 могиль­ ника «Строгановские» курганы; святилище у ст. Исправной; склеп «Каменная могила» — см.: Прокопенко, Рудницкий, 2022. Рис. 22, 2; 2023. Рис. 5, 2). Включение чеканных рельефов в качестве дополнения орнаментальной композиции фиксируется на пластине типа III, обнаруженной на городище Калеж — округлый и каплевидные выступы (изображение туловища, конечностей и хвоста двуглавой птицы), рельефно показаны глаза (полусферические выступы) и нос (рельеф вытянутой прямоугольной формы) второго, не идентифицируемого изображения в нижней части налобника (рис. 1, 1). Декорирование пластин посредством вырезов — редко встречающаяся особенность изобразительной традиции оформления конских налобников. У экземпляра типа III из городища Калеж в нижней части пластины фиксируются полукруглые выступы, дополняющие композицию из двух выступающих полусфер и нижерасположенного рельефа прямоугольной формы. Выступы, получившиеся посредством зауживания (обрезания лишней части бронзового листа), формируют верхнюю часть морды (?) — глаза не идентифицируемого зооморфного изображения (рис. 1, 1). У налобника (варианта 2, типа I) из могильника № 4 Татарского городища верхняя часть пластины фигурно обрезана в виде пятилепестковой розетки (Прокопенко, 2021. С. 471, рис. 2, 1). Следует отметить экземпляр с аналогично оформленной верхней частью, найденный в погребении 50 кургана на грунтовом могильнике IV Новолабинского городища (Раев, Беспалый, 2006. Табл. 28, 10). Среди налобников своим ажурным оформлением выделяется пластина прямоугольной формы с выступами прямоугольной формы на торцах, обнаруженная в составе Ставропольского клада (рис. 1, 4). Предмет представляет собой 18 поперечных рядов полых треугольников (состоят из четырех-пяти треугольников, направленных вершинами вверх, и четырех треугольников — вершинами II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… вниз). В центральной части пластины перемычки декорированы поперечными гравиро­ван­ны­ ми насечками, по три в ряд (Прокопенко, 2021. С. 469, рис. 2, 1). В процессе декорирования применялись чеканы с подготовленным рабочим краем — лезвие­ образным, притупленным, «штихелевидным» (кососрезанным и заточенным), миниатюрносферическим, плоским, куполообразным, полым (с вертикально-срезанным краем) и игловидным. Также применялся циркуль с заточенным крайним стержнем. Для обрезания бронзового листа использовались зубила, а также, возможно, ножницы по металлу. Канторович, 2022 — Канторович А.Р. Искусство скифского звериного стиля Восточной Европы (классификация, типология, хронология, эволюция): в двух томах. Т. 2. М.: Изд-во МГУ, 2022. 359 с. (Труды исторического факультета МГУ, Вып. 215. Серия II: Исторические исследования, Т. 146). Перунова, 2016 — Перунова Н.В. Имперская символика двуглавого орла хеттов // Культура и время перемен. 2016. № 1 (12). URL: timekguki.esrae.ru/ru/28-163 (дата обращения: 05.08.2024) Прокопенко, 2014 — Прокопенко Ю.А. Скифы, сарматы и племена кобанской культуры в Центральном Предкавказье во второй половине I тыс. до н.э. Ч. II. Ставрополь: Печатный двор, 2014. 726 с. Прокопенко, 2021 — Прокопенко Ю. А. Налобные и нащечные пластины конского убора IV – начала II вв. до 135 н.э. из памятников Ставропольской возвышенности // Материалы по археологии и истории античного и средневекового Причерноморья. 2021. № 13. С. 467–482. Прокопенко, Рудницкий, 2022 — Прокопенко Ю.А., Рудницкий Р.Р. Склеп Каменная могила III–I вв. до н.э. Ставрополь: Изд-во СКФУ, 2022. 102 с. Прокопенко, Рудницкий, 2023 — Прокопенко Ю.А., Рудницкий Р.Р. «Строгановские» курганы на горе Змейка (южные окрестности г. Минеральные Воды) // Вопросы древней и средневековой археологии Северного Кавказа и прилегающих территорий. Из истории культуры народов Северного Кавказа / Отв. ред. Ю.А. Прокопенко. Вып. 16. Ставрополь; М.: Печатный двор, 2023. С. 189–243. Раев, Беспалый, 2006 — Раев Б.А., Беспалый Г.Е. Курган скифского времени на грунтовом могильнике IV Новолабинского городища. Ростов н/Д: ЮНЦ РАН, 2006. 110 с. Сиротин и др., 2024 — Сиротин С.В., Богачук Д.С., Окороков К.С. Предкавказские, прикубанские и донские параллели в уздечных наборах из курганов некрополя «Высокая Могила – Студеникин Мар» в Южном Приуралье // Следы явлений и процессов в археологических памятниках: Материалы междунар. науч. конф. (Пятигорск, 8–10 апреля 2024 г.) / Отв. ред.: С.А. Яценко, Е.В. Куприянова. Ставрополь: Книжный двор, 2024. С. 155–165. Chariton, 2011 — Chariton J.D. The Mesopotamian Origins of the Hittite Double-Headed Eagle // UW-L Journal of Undergraduate Research. 2011. Vol. XIV. Р. 4–12. Ornaments on bronze horse forehead and cheek plates from sites of the Central Сiscaucasia of the second half of 4th — first half of 2nd century BC Yury A. Prokopenko2 The article analyzes the features of ornaments adorning plate horse foreheads from the monuments of the Central Ciscaucasia of the second half of the 4th — first half of the 2nd century BC. Types of decor: zoomorphic; punch; engraved (and made by percussion equipment) straight lines; rows of semicircular impressions; “tra­ velling wave”; circular ornament; relief figures; design by means of cutouts; “openwork lattice”. Mints with a prepared working edge were used - blade-shaped, blunted, calm-visible, miniature-spherical, flat, domed, hollow (with a vertically cut edge). Keywords: Central Ciscaucasia, forehead, ornament, coinage, engraving, punch, “running wave” 2 Yury A. Prokopenko — North Caucasian Federal University, 1 Pushkin St., Stavropol, 355009, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7060-5054. 136 О конских скульптурах из мемориального комплекса Хо Цюйбина в Маолине и музея «Лес стел» в Сиане1 В.П. Никоноров2 Аннотация. В статье рассматриваются две древнекитайские каменные скульптуры коней, про- исходящие из области города Сиань. Первая — знаменитый «Конь, попирающий хунну» из мемориального комплекса выдающегося китайского полководца Хо Цюйбина (140–117) в Маолине; он был найден и исследован Виктором Сегаленом в 1914 г. Второй артефакт — статуя лошади из музея «Лес стел» в Сиане, которая была открыта при не вполне ясных обстоятельствах; ее обычно датируют 424 г. н.э. из-за высеченной на ней надписи. Автор утверждает, что эти статуи были изготовлены в 117 г. до н.э. как части скульптурного декора гробницы Хо Цюйбина. В действительности, статуя из музея «Лес стел» по стилю, иконографии и технике исполнения удивительно похожа на «Коня, попирающего хунну». Более того, первая не находит никаких соответствий в китайской монументальной скульптуре после периода Западная Хань. Следовательно, обе эти скульптуры могли быть изваяны в одно и то же время и, вероятно, в одном и том же месте для последующей установки в мемориальном комплексе Хо Цюйбина. Конь из «Леса стел», по-видимому, был вывезен с какой-то целью из Маолина в какое-то другое место в этом же регионе властями хуннского царства Ся, которое существовало в Северном Китае с 407 по 431 г. н.э. и фактически управляло областью города Чанъань (совр. Сиань) начиная с 418 г. Надпись вполне могла быть вырезана на нем в 424 г. н.э. без каких-либо серьезных технических проблем, и таким образом она моложе самой статуи более чем на 500 лет. Ключевые слова: империя Западная Хань, китайская монументальная скульптура, гробница Хо Цюйбина, музей «Лес стел» https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.136-144 В11172г. до н.э. в самом расцвете сил, в возрасте всего лишь 23 лет, умирает китайский военачальник Хо Цюйбин, прославивший свое имя сокрушительными победами в 121 и 119 гг. над злейшими врагами Ханьской империи — кочевникамихунну (сюнну). В результате этих успехов под контроль китайцев перешла обширная территория в пределах совр. провинции Ганьсу, а ставка хуннского шаньюя была вынуждена переместиться далеко на север, за пустыню Гоби. Китай же тем самым расчистил себе путь в западном направлении, что придало мощный импульс возникновению и развитию международной торговли вдоль трасс Великого шелкового пути. 1 2 Исследование проведено в рамках выполнения ФНИ ГАН «Особенности смены археологических культур у скотоводов Евразии и земледельцев Кавказа и Центральной Азии в неолите — раннем Средневековье» (FMZF-2025-0008). Валерий Павлович Никоноров — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191181, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3487-944X. Император У-ди (141–87/86), потрясенный столь ранней кончиной своего любимца, приказал похоронить Хо Цюйбина на императорском некрополе Маолин (расположенном в пределах совр. города Синпин), что примерно в 40 км к западу от Чанъаня — столицы империи Западная Хань (ныне Сиань — главный город провинции Шэньси в Северо-Западном Китае). Неподалеку от строящейся усыпальницы самого У-ди над гробницей великого полководца был насыпан высокий холм, символизировавший гору Цилянь (Сыма Цянь, 2010. С. 40; Бань Гу, б.г. Цз. 55), обычно локализуемую в отрогах Тянь-Шаня или же в совр. провинции Ганьсу, рядом с которой Хо Цюйбин одержал одну из своих самых блистательных побед (подробно о Хо Цюйбине и его полководческой деятельности см.: Loewe, 1974. P. 85, 93, 95–96, 113, 114; 2000. P. 174– 175; Боровкова, 2001. С. 74–88, 92, 119; Markley, 2016. P. 204–206, 212–216, 269–271; Hung, 2020. P. 159–169). Мемориальный комплекс Хо Цюйбина (за исключением гробницы под насыпью, которая никогда не раскапывалась) исследовался несколькими поколениями археологов, начиная с визита в Мао­лин французского ученого и поэта-символи- II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… ста Виктора Сегалена (1878–1919) 6 марта 1914 г. Он осмотрел одиноко стоявшую перед могильным холмом гранитную скульптуру, изображавшую коня без какой-либо сбруи, попирающего лежащего воина (рис. 1, 1–4), и сделал ряд фотографий 137 и зарисовок. На основании сообщений из древнекитайских анналов и локальных хроник периода ранней империи Великая Цин (XVII и XVIII вв.) Сегален утвердился во мнении, что это и есть место упокоения Хо Цюйбина, тогда как поверженный Рис. 1. Каменные скульптуры коней и их детали (не в масштабе): 1–4 — из мемориального комплекса Хо Цюйбина в Маолине (фото С.В. Панковой); 5–9 — из музея «Лес стел» в Сиане (фото Ш. Мюллер) Fig. 1. Stone statues of horses and their details (not to scale): 1–4 — from Huo Qubing’s memorial complex at Mao­ling (photos by Svetlana V. Pankova); 5–9 — from the “Stele Forest” Museum in Xi’an (photos by Shing Müller) 138 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии враг в проанализированной им скульптурной композиции представляет собой хунну (Voisins et al., 1915. P. 471–473, fig. 1; 2; Segalen, 1917. P. 153–155; 1978. P. 27–42; Segalen et al., 1923. Pl. II; III; 1935. P. 33–43, 271; Debaine-Francfort, 1999. P. 20, 131–132; Baptiste et al., 2005. P. 116). После преждевременной смерти В. Сегалена изучение поверхности кургана Хо Цюйбина продолжил его близкий друг и соратник Жан Лартиг, открывший там в ноябре 1923 г. еще несколько гранитных изваяний (Lartigue, 1925. P. 59; 1927; 2011. P. 275–277; Hentze, 1925; Bishop, 1928; Baptiste et al., 2005. P. 171–172). Всего за период по 1957 г. включительно коллекция каменных артефактов с могилы Хо Цуйбина пополнилась до 16 экз.: кроме «Коня, попирающего хунну», это изображения еще двух лошадей — одной лежащей и другой как бы готовой к прыжку, водяного (азиатского) буйвола, человекообразного монстра, терзающего медведя, тигра, слона, кабана, человека с большой головой, монстра, напавшего на барана, лягушки; жабы и двух рыб, а также два камня с вырезанными на них надписями. Этот уникальный ансамбль справедливо рассматривается как один из первых опытов создания в Китае монументальных образов в технике круглой скульптуры (пусть в большинстве случаев и довольно примитивной). Предполагается, что все найденные скульптуры изначально были расставлены перед могильным холмом; впрочем, согласно другой точке зрения, их разместили по его склонам. Не без оснований считается, что они положили начало тради­ ции т.н. дороги духов (называвшейся по-ки­тайски шэньдао, гуйдао, шэньлу) — специфических скульптурных ансамблей, состоявших из монументальных каменных изображений животных и людей, которые попарно формировали центральный проход к усыпальнице. Хотя классические «аллеи духов» как обязательный элемент наземной части императорских захоронений появились в эпоху династии Восточная Хань, их истоки можно видеть уже в Маолине. Необходимо особо подчеркнуть тот факт, что вслед за В. Сегаленом и Ж. Лартигом подавляющее большинство специалистов в области древнекитайского искусства относит создание каменных изваяний на могиле Хо Цуйбина ко времени погребения последнего в 117 г. до н.э. (Sirén, 1930. P. 6–7; 1936. P. 71–72; Takács, 1938; Вяткин Р., 1962. С. 18–20; Till, 1981; Juliano, 1981. P. 149–150; Paludan, 1991. P. 15– 27; 1992; 2006. P. 98, 109–116; Luo, 1993. P. 54–58; Wu, 1995. P. 130, 131; Debaine-Francfort, 1999. P. 109; Худяков, 2000; Кравцова, 2004а. С. 236–237; 2004б; 2010а. С. 25– 27; 2010б; Howard et al., 2006. P. 82–83; Zhao, 2010. P. 52–56; Wang, 2011; Комиссаров и др., 2012. С. 29–31; Steinhardt, 2014. P. 61–62; 2019. P. 35; Wang, Zhou, 2019. P. 295, 297; Magli, 2020. P. 67–71; Бурганова, Сян У, 2021. С. 36–37, 39–41; Li, 2022. P. 86–87; Duan Qingbo, 2023. P. 48, 52). Такое единодушие тем более важно в свете попыток некоторых ученых серьезно омолодить дату рассматриваемого скульптурного комплекса — от I до VI в. н.э. (Ferguson, 1928–1929; Азбелев, 2011). Впрочем, аргументы в их поддержку не выглядят достаточно убедительными. В связи с композицией «Конь, попирающий хунну» большой интерес вызывает гранитная скульптура коня из собрания музея «Лес стел» в Си­ а­не (рис. 1, 5–9). Она была найдена при чрезвычайно туманных обстоятельствах: самое раннее известие об этом произведении искусства относится к 1945 г., когда оно было зафиксировано стоящим посреди сельскохозяйственных угодий неподалеку от Сианя, а в 1954 г. поступило в тамошний исторический музей и в настоящее время экспонируется в музее «Лес стел» (Ли, Чжан, 2014; Paludan, 1991. P. 83, ill. 95; Howard et al., 2006. P. 170, fig. 2.68; Кравцова, 2010а. С. 41–42; Li, 2022. P. 324, 325)3. На коне нет никакой сбруи, а на панели между его передних ног выбита надпись (Ли, Чжан, 2014. С. 64–65; также см.: Rhie, 2002. P. 462, n. 386) (рис. 1, 9), значительная часть которой разрушена, и потому ее полное содержание остается непонятным. Из сохранившегося текста надписи следует, что она датируется 424 г. н.э. В ней упоминаются государство Ся и некий военачальник, восхваляемое деяние которого из-за плохого состояния надписи неизвестно. Царство Ся, основанное Хэлянем Бобо — хунну по своему происхождению, существовало в Северном Китае в период Шестнадцати Царств, причем очень недолго — с 407 по 431 гг. н.э. Известно, что в 418 г. Хэлянь Бобо захватил Чанъань и провозгласил себя императором (Holcombe, 2019. P. 141–142). Бросается в глаза значительное внешнее сходство статуи из музея «Лес стел» с маолинским 3 Утверждение, что это конское изваяние было найдено в пределах древнего города Тунваньчэн в Ордосе (Северный Китай), построенного во вто­рой декаде V в. н.э. Хэлянем Бобо в качестве сто­лицы созданного им государства Ся (Obrusánszky, 2009. P. 72, 82), не имеет под собой никаких оснований. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… «Конем, попирающим хунну». Действительно, обе рассматриваемые скульптуры чрезвычайно близки по своей стилистике (статичная поза), иконографическим деталям (моделировка головы, тела и ног, полное отсутствие какой-либо сбруи) и технике исполнения (оставшиеся концентрические следы от обработки резными инструментами), да и размеры их вполне сопоставимы: длина коня из Маолина — 1,9 м, высота — 1,68 м, тогда как скакун из «Леса стел» имеет в длину 2,25 м и высоту 2 м. Добавлю также, что оба этих изваяния стилистически не отличаются от изображений лошадей в древнекитайском искусстве на протяжении I тыс. до н.э. (рис. 2, 1–10). Все они в большинстве своем показаны тяжеловесными и исключительно в статичных позах, без какого-либо движения (Ho­ ward et al., 2006. Fig. 1.17, 1.42; Li, 1999. Fig. 7.11; Wang, 2019. P. 78, 213/cat. 26, 271; Li et al., 1998. P. 68, 106, 119, 126, 128; Zhang, 1996. P. 34; Zhao, 2010. P. 45–46, 56; Wang, Zhou, 2019. P. 68, 88, 121, 170, 179, 184, 299; Inagaki, s.a. P. 106). С другой стороны, изображения коней в китайском искусстве резко меняются в период империи Восточная Хань (25–200): теперь они стройны и грациозны4, а их позы — динамичны (Juliano, Ler­ ner, 2001. P. 38, 39; Howard et al., 2006. Fig. 1.65; Zhao, 2010. P. 56; Li, 2022. Fig. 3.3.4; Wang, Zhou, 2019. P. 122, 138, 139; Inagaki, s.a. P. 107) (рис. 2, 11–13). Более того, в монументальной скульптуре Восточной Хань и последовавшей за ней эпохи Шести династий (220–589) широко распространяются воссозданные в камне образы фантастических существ — т.н. химер (Till, 1980; Paludan, 1991. P. 28–83; 2006. P. 128– 132; Кравцова, 2004а. С. 238–239; 2010а. С. 29–31, 38; Howard et al., 2006. P. 89–92, 160–170; Huo, 2010; Li, 2022. P. 87–90, 320–324) (рис. 2, 14–16), тогда как 4 В результате китайских военных экспедиций в Фергану в самом конце II в. до н.э. в Поднебесной появляются среднеазиатские крупные кони с прекрасным экстерьером, отличным от внешнего вида использовавшихся до этого китайцами низкорослых лошадей монгольской породы (см.: Olsen, 1988. P. 173–176, 185). Многочисленные изображения последних мы видим в искусстве Китая до конца I тыс. до н.э. (рис. 2, 1–8), но уже в I в. до н.э. и после там нашли свое отражение кони новой породы и их потомство от скрещивания с монгольскими лошадьми — сначала в творчестве мастеров поздней Западной Хань (рис. 2, 9, 10), а затем и Восточной Хань (рис. 2, 11–13). 139 крупные изваяния коней отсутствуют (если не счи­тать экспоната из «Музея стел»). Большое сходство конских статуй из Маолина и «Леса стел» не раз отмечалось в научной литературе (Howard et al., 2006. P. 170; Кравцова, 2010а. С. 41; Li, 2022. P. 324), однако при этом, как правило, никак не объясняется5, а изготовление последней в самом конце первой четверти V в. н.э. сомнению не подвергается — в полном соответствии с хронологией вырезанной на ней надписи и вопреки очевидному факту, что она вообще никак не вписывается в китайское монументальное искусство после эпохи Западная Хань. В то же время даже визуально (не говоря уже о приведенной выше аргументации) трудно представить, что гранитных коней из усыпальницы Хо Цюйбина и «Музея стел» разделяют более 500 лет. Единственное серьезное отличие их друг от друга заключается в оформлении нижней части: у первого в ногах лежит варвар-хунну с луком и стрелой в руках, у второго — передние и задние ноги соединены сплошными панелями. Но на задней панели мы видим рельефно высеченные ноги по­ верженного наземь человека (рис. 1, 7, 8) — надо полагать, что это символический эквивалент полному изображению лежащего под конскими копытами врага. 5 Единственное известное мне объяснение выглядит следующим образом: «Вполне возможно, что Хэлянь Бобо лично видел изваяния из погребального комплекса древнего генерала (Хо Цюйбина. — В.Н.) после того, как его армия взяла в 418 г. Чанъань…, и настолько был ими впечатлен, что пожелал иметь их копию» (Кравцова, 2010а. С. 41). Но тут, естественно, возникает вопрос: а были ли в то время в области Чанъани или в других в подвластных Хэляню Бобо землях мастера-ваятели по камню, способные работать в технике, стиле и тематике полутысячелетней (!) давности, засвидетельствованных, кстати, только для монументальной круглой скульптуры эпохи Ранняя Хань? Мне это кажется более чем сомнительным. Правда, известно, что Хэляню Бобо был не чужд интерес к монументальному искусству: по сообщениям письменных источников, перед его дворцом в Тунваньчэне стояли крупные статуи людей, фантастических существ и животных (верблюдов и тигров), однако все они были сделаны из позолоченной бронзы, а не из камня, да и изображения лошадей среди них не упоминаются (Steinhardt, 2014. P. 26; Кравцова, 2010а. С. 42). 140 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Вряд ли различие в оформлении нижней части исследуемых скульптур хронологическое, оно, скорее, дизайнерское, обусловленное какими-то причинами (возможно, спешкой при выполнении императорского заказа). Поэтому очень вероятно, что эти монументальные артефакты были высечены из гранита не только в одно, раннеханьское, время, но и в одной мастерской. В этой связи чрезвычайно важное наблюдение сделал В. Сегален в связи с расположением композиции «Конь, по- II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 141 Рис. 2. Изображения коней (1–13) и химер (14–16) в древнекитайском искусстве (не в масштабе): 1 — бронза, X в. до н.э. (по: Howard et al., 2006. Fig. 1.17); 2 — нефрит, 1027–771 гг. до н.э. (по: Li, 1999. Fig. 7.11); 3 — медь, 475–221 гг. до н.э. (по: Wang, 2019. P. 271); 4 — глина, III в. до н.э. (по: Li et al., 1998. P. 68); 5 — терракота, между 221 и 210/209 гг. до н.э. (по: Zhang, 1996. P. 34); 6–8 — глина, 206 г. до н.э. — 9 г. н.э. (по: Li et al., 1998. P. 106, 119, 126); 9 — бронза с позолотой, I в. до н.э. (по: Ibid. P. 128); 10 — золото, I в. до н.э. (по: Inagaki, s.a. P. 106); 11–13 — бронза, II в. н.э. (по: Inagaki, s.a. P. 107; Howard et al., 2006. Fig. 1.65; Juliano, Lerner, 2001. P. 39); 14 — камень, I–II вв. н.э. (по: Huo, 2010. Fig. 1); 15 — камень, 363–422 гг. (по: Howard et al., 2006. Fig. 2.59); 16 — камень, 559–566 гг. (по: Ibid. Fig. 2.65) Fig. 2. Depictions of horses (1–13) and chimeras (14–16) in ancient Chinese art (not to scale): 1 — bronze, 10th century BC (after Howard et al., 2006. Fig. 1.17); 2 — jade, 1027–771 BC (after Li, 1999. Fig. 7.11); 3 — copper, 475–221 BC (after Wang, 2019. P. 271); 4 — clay, 3rd century BC (after Li et al., 1998. P. 68); 5 — terracotta, between 221 and 210/209 BC (after Zhang, 1996. P. 34); 6–8 — clay, 206 BC — 9 AD (after Li et al., 1998. P. 106, 119, 126); 9 — gilded bronze, 1st century BC (after Ibid. P. 128); 10 — gold, 1st century BC (after: Inagaki, s. a. P. 106); 11–13 — bronze, 2nd century AD (after Inagaki, s.a. P. 107; Howard et al., 2006. Fig. 1.65; Juliano, Lerner, 2001. P. 39); 14 — stone, 1st–2nd centuries AD (after Huo, 2010. Fig. 1); 15 — stone, 363–422 AD (after Howard et al., 2006. Fig. 2.59); 16 — stone, 559–566 AD (after Ibid. Fig. 2.65) пирающий хунну» перед курганом Хо Цюйбина: «отчетливо видно, что статуя, охраняющая южную сторону кургана и повернутая на восток, расположена не на оси север — юг захоронения, а слева, к западу от нее. Исходя из традиционной симметрии китайских памятников — наблюдения, подтвержденного еще для древних династий, — мы можем допустить, что эта лошадь находилась напротив другой, подобной ей, если не идентичной, и помещенной справа, на восток, головой на запад. Следов второй лошади до сих пор не обнаружено» (Segalen, 1978. P. 38). На мой взгляд, именно конь из «Леса стел» мог составить пару скульптуре, осмотренной Сегаленом в 1914 г., поскольку два других конских изваяния, найденные на могиле Хо Цюйбина, для этой роли явно не подходят. Исходя из вышесказанного, позволю себе предположить, что каменный конь из «Леса стел» также входил в скульптурный ансамбль погребального комплекса Хо Цуйбина, но много-много лет спустя, во время оккупации области Чанъаня войсками государств Ся он был вывезен с какой-то целью из Маолина (между 418 и 424 г.). Надпись на его передней панели вполне могла быть выбита и в 424 г. — технически сделать это было несложно. А если так, то она получается моложе самой статуи более чем на 500 лет. Разумеется, предлагаемая гипотеза требует проверки, прежде всего, естественно-научными методами, в первую очередь, необходимо проанализировать материал (гранит), из которого были изготовлены оба изваяния. Хочется надеяться, что у китайских коллег рано или поздно проявится интерес к данной проблеме, и естественно-научное обследование этих интереснейших памятников древнекитайского искусства будет проведено6. Азбелев, 2011 — Азбелев П.П. К атрибуции изваяний с кур­ гана Хо Цюйбина // Древние культуры Монголии и Байкальской Сибири. Вып. 2: Материалы междунар. науч. конф. (Иркутск, 3–7 мая, 2011 г.) / Отв. ред. А.В. Харинский. Иркутск: Иркут. гос. тех. ун-т, 2011. С. 306–309. Бань Гу, б.г. — Бань Гу. Хань шу (цзюань 55). URL: https:// zh.wikisource.org/wiki/漢書/卷055#top (дата обращения: 15.04.2025). Боровкова, 2001 — Боровкова Л.А. Царства «западного края» во II–I веках до н.э. (Восточный Туркестан и Средняя Азия по сведениям из «Ши цзи» и «Хань шу»). М.: ИВ РАН; Крафт+, 2001. 368 с. Бурганова, Сян У, 2021 — Бурганова М.А., Сян У. Образы животных в китайской монументальной пластике периода династий Хань и Тан // Декоративное искусство и предметно-пространственная среда: Вестник Московской государственной художественно-промышленной академии им. С.Г. Строганова. М., 2021. № 1, ч. 1. С. 34–44. 6 Хочу выразить сердечную благодарность за боль­шую помощь, оказанную мне в процессе работы по проблемам монументальных каменных скульп­ тур из мемориального комплекса Хо Цюйбина в Маолине и музея «Лес стел» в Сиане, следующим коллегам: Шин Мюллер (Shing Müller) из Института синологии при Мюнхенском университете им. Людвига и Максимилиана, Германия (Das Institut für Sinologie an der Ludwig-Maximilians-Universität München, Deutschland), С.В. Панковой из Государственного Эрмитажа и В.Б. Трубниковой из Института истории материальной культуры РАН. 142 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Вяткин Р., 1962 — Вяткин P.B. Музеи и достопримечательности Китая. М.: Изд-во восточной литературы, 1962. 175 с.; 8 л. ил. Комиссаров и др., 2012 — Комиссаров С.А., Кудинова М.А., Соловьев А.И. О значении «Аллеи духов» в ритуальной практике Китая и сопредельных территорий в эпоху древности и средневековья // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Новосибирск, 2012. Т. 11, вып. 10: Востоковедение. С. 29–40. Кравцова, 2004а — Кравцова М.Е. Мировая художественная культура. История искусства Китая: Учебное пособие. СПб.: Лань, TPИADA, 2004. 960 с.; 32 цв. ил. Кравцова, 2004б — Кравцова М.Е. О генерале Хо Цюйбине и истории возникновения в Китае традиции каменной монументальной скульптуры // Первые Торчиновские чтения. Религиоведение и востоковедение: Материалы науч. конф., Санкт-Петербург, 20– 21 февраля 2004 г. / Сост. и отв. ред. С.В. Пахомов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004. С. 95–100. Кравцова, 2010а — Кравцова М.Е. Традиция погребальной монументальной скульптуры в контексте историко-политической и духовной культуры имперского Китая (I–XII вв.) // Asiatiсa: Труды по философии и культурам Востока. СПб., 2010. Вып. 4. С. 25–57. Кравцова, 2010б — Кравцова М.Е. Хо Цуй-бин му // Духовная культура Китая: Энциклопедия в пяти томах. Т. 6 (дополнительный): Искусство / Ред.: М.Л. Титаренко, А.И. Кобзев, С.А. Торопцев и др. М.: Восточная литература РАН, 2010. С. 746–747. Ли, Чжан, 2014 — Ли Мин, Чжан Янь. Дася чжэньсин лю нянь ши ма саньцзи [大夏真兴六年石马散记] (Заметки о каменном коне шестого года эры Дася Чжэньсин) // Вэньбо. Сиань, 2014. № 2. С. 64–66. Сыма Цянь, 2010 — Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. 9 / Пер. с кит., коммент. под ред., вступ. статья А.Р. Вяткина. М.: Восточная литература РАН, 2010. 623 с. (Памятники письменности Востока; XXXII, 9). Худяков, 2000 — Худяков Ю.С. Скульптурное изображение поверженного хунна на могиле Хо Цюйбина // Древности Алтая: Известия лаборатории археологии. ГорноАлтайск, 2000. № 5. С. 62–66. Baptiste et al., 2005 — Baptiste V., Daniel Y., Desroches J.-P., Ghesquière J., Monteil E., Pekovits C., Rodriguez Ph., Willette I. Missions archéologiques françaises en Chine: Photographies et itinéraires, 1907–1923. Édouard Chavannes, 1907; Victor Segalen et Augusto Gilbert de Voisins, 1909; Henri Maspero, 1914; Victor Segalen — Augusto Gilbert de Voisins — Jean Lartigue, 1914; Victor Segalen, 1917; Jean Lartigue, 1923. Paris: Les Indes savantes; Établissement public du musée national des Arts asiatiques — Guimet, 2004. 243 p. + cédérom. Bishop, 1928 — Bishop C.W. Notes on the Tomb of Ho Ch’üping // ArtAs. 1928. Vol. III, no. 1. P. 34–46. Debaine-Francfort, 1999 — Debaine-Francfort C. The Search for Ancient China / Transl. from the French by P.G. Bahn. New York: Harry N. Abrams, 1999. 160 p. Duan Qingbo, 2023 — Duan Qingbo. Sino-Western Cultural Exchange as seen through the Archaeology of the First Emperor’s Necropolis / Transl., with additional annota- tion and illustrations, by A.J. Barbieri-Low // Journal of Chinese History. New York, 2023. Vol. 7, iss. 1. P. 21–72. Ferguson, 1928–1929 — Ferguson J.C. Tomb of Ho Ch’ü-ping // ArtAs. 1928–1929. Vol. III, no. 4. P. 228–232. Hentze, 1925 — Hentze C. Les influences etrangeres dans le monument de Houo-K’iu-Ping // ArtAs. 1925. Vol. I, no. 1. P. 31–36. Holcombe, 2019 — Holcombe Ch. The Sixteen Kingdoms // Cambridge History of China. Vol. 2: The Six Dynasties, 220–589 / Ed. by A.E. Dien, R.N. Rnapp. Cambridge; New York; Port Melbourne; New Delhi; Singapore: Cambridge University Press, 2019. P. 119–144. Howard et al., 2006 — Howard A.F., Li Song, Wu Hung, Hong Yang. Chinese Sculpture. New Haven: Yale University Press; Beijing: Foreign Languages Press, 2006. XIV, 521 p. Hung, 2020 — Hung Hing Ming. The Magnificent Emperor Wu: China’s Han Dynasty. New York: Algora Publishing, 2020. X, 266 p. Huo, 2010 — Huo Wei. Large-sized Stone-sculptured Animals of the Eastern Han Period in Sichuan and the Southern Silk Road // Chinese Archaeology. Beijing, 2010. Vol. 10. P. 172–176. Inagaki, s.a. — Inagaki H. Galleries and Works of the Miho Museum: South Wing. URL: https://www.academia. edu/34579548/Galleries_and_Works_of_the_MIHO_MUSEUM?email_work_card=view-paper (дата обращения: 12.04.2025). Juliano, 1981 — Juliano A.L. Treasures of China. New York: Richard Marek Publishers, 1981. 192 p. Juliano, Lerner, 2001 — Juliano A.L., Lerner J.A. Monks and Merchants: Silk Road Treasures from Northwest China. Gansu and Ningxia, 4th — 7th Century / With essays by M. Alram, Chen Bingying, A.E. Dien, Luo Feng, B.I. Marshak. New York: Harry N. Abrams, 2001. 352 p. Lartigue, 1925 — Lartigue J. Chine — Travaux et Documents archéologiques // Exposition de récentes découvertes et de récents travaux archéologiques en Afghanistan et en Chine. Paris: Musée Guimet, 1925. P. 53–62. Lartigue, 1927 — Lartigue J. Au tombeau de Houo K’iu-Ping // ArtAs. 1927. Vol. II, no. 2. P. 85–94. Lartigue, 2011 — Lartigue J. Notes d’étapes: 1914 et 1921 à 1923 / Transcriptions du manuscrit original établies par E. Monteil pour le français, H.-Ch. Tsao et I. Willette pour le chinois. Contribution de Ph. Rodriguez. Coordination par J. Ghesquière. Paris: Les Indes savantes; Réeunion des muséees nationaux — Grand Palais; Musée Guimet, 2011. 351 p. Li, 1999 — Li Boqian. Jades from Tomb 63 at the Jin Cemetery at Tianma-Qucun // Exploring China’s Past: New Discoveries and Studies in Archaeology and Art / Transl. and ed. by R. Whitfield and Wang Tao. London: Saffron Books, 1999. P. 182–188 (International Series in Chinese Art and Archaeology; No. 1). Li, 2022 — A General History of Chinese Art. Vol. 2: Qin and Han Dynasties. Three Kingdoms, Eastern and Western Jin, and the Northern and Southern Dynasties / Ed. Xifan Li. Berlin; Boston: Walter de Gruyter, 2022. XII, 391 p. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Li et al., 1998 — Eternal China: Splendors from the First Dynasties / Ed. and cur. Li Jian; with contributions by S.N. Erickson, Liu Qingzhu, Yue Hongbin, Du Jinpeng. Dayton: Dayton Art Institute, 1998. 196 p. Loewe, 1974 — Loewe M. The Campaigns of Han Wu-ti // Chinese Ways in Warfare / Ed. by F.A. Kierman, J.K. Fairbank. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1974. P. 67–122, 323–334 (Harvard East Asian Series. 74). Loewe, 2000 — Loewe M. A Biographical Dictionary of the Qin, Former Han and Xin Periods (221 BC — AD 24). Leiden; Boston; Köln: Brill, 2000. XXIII, 838 p. (Handbuch der Orientalistik. Abt. 4: China. Bd. 16). Luo, 1993 — Luo Zhewen. China’s Imperial Tombs and Mausoleums. Beijing: Foreign Languages Press, 1993. 216 p. Magli, 2020 — Magli G. Sacred Landscapes of Imperial Chi­ na: Astronomy, Feng Shui, and the Mandate of Heaven. Cham: Springer, 2020. X, 179 p. Markley, 2016 — Markley J.B. Peace and Peril: Sima Qian’s portrayal of Han-Xiongnu relations. Turnhout: Brepols Pub­lishers n. v., 2016. XIII, 302 p. (Silk Road Studies; XIII). Obrusánszky, 2009 — Obrusánszky B. Tongwancheng, the City of the Southern Huns // Journal of Eurasian Studies. The Hague, 2009. Vol. I, iss. 1. P. 70–83. URL: http://www. federatio.org/joes/EurasianStudies_0109.pdf (дата обращения: 12.05.2020). Olsen, 1988 — Olsen S.J. The Horse in Ancient China and its Cultural Influence in Some Other Areas // Proceedings of the Academy of Natural Sciences of Philadelphia. Philadelphia, 1988. Vol. 140, no. 2. P. 151–189. Paludan, 1991 — Paludan A. The Chinese Spirit Road: The Clas­sical Tradition of Stone Tomb Statuary. New Haven; London: Yale University Press, 1991. XIV, 290 p. Paludan, 1992 — Paludan A. A New Look at the Tomb of Huo Qubing // Orientations. 1992. Vol. 23, no. 10. P. 74–82. Paludan, 2006 — Paludan A. Chinese Sculpture: A Great Tradition. Chicago: Serindia Publications, 2006. 559 p. Rhie, 2002 — Rhie M.M. Early Buddhist Art of China and Central Asia. Vol. 2: The Eastern Chin and Sixteen Kingdoms Period in China and Tumshuk, Kucha and Karashahr in Central Asia. Text. Leiden; Boston: Brill, 2002. XXX, 909 p. (Handbook of Oriental Studies = Handbuch der Orientalistik. Sect. 4: China. Vol. 12/2). Segalen, 1917 — Segalen V. Recent Discoveries in Ancient Chinese Sculpture // Journal of the North-China Branch of the Royal Asiatic Society. Shanghai, 1917. Vol. 48. P. 145–162. Segalen, 1978 — Segalen V. The Great Statuary of China / Transl. by E. Levieux; ed. by A. Joly-Segalen; afterword by V. Elisseeff. Chicago; London: University of Chicago Press, 1978. 192 p. Segalen et al., 1923 — Segalen V., Voisins G. de, Lartigue J. Mission Archéologique en Chine (1914 et 1917). Atlas. T. I: La Sculpture et les Monuments Funéraires (Provin­ces du Chàn-si et du Sseu-tch’ouan). Planches I à LVIII. Paris: Librairie Orientaliste Paul Geuthner, 1923. XVI p.; 68 pl. Segalen et al., 1935 — Segalen V., Voisins G. de, Lartigue J. Mission Archéologique en Chine (1914). [Texte.] T. I: L’art 143 funéraire à l’époque des Han. Paris: Librairie Orientaliste Paul Geuthner, 1935. 304 p. Sirén, 1930 — Sirén O. Histoire des arts anciens de la Chine. Vol. 3: La sculpture de l’époque Han à l’époque Ming. Paris; Bruxelles: G. van Oest, 1930. 108 p.; 128 pl. (Anna­ les du Musée Guimet. Bibliothèque d’art. Nouv. sér. 3). Sirén, 1936 — Sirén O. Chinese Sculpture // Hobson R.L., Binyon L., Sirén O. et al. The Romance of Chinese Art. Garden City: Garden City Publishing, 1936. P. 68–100. Steinhardt, 2014 — Steinhardt N. Sh. Chinese Architecture in an Age of Turmoil, 200–600. Honolulu: University of Hawai’i Press; Hong Kong: Hong Kong University Press, 2014. XXIX, 465 p. Steinhardt, 2019 — Steinhardt N.Sh. Chinese Architecture: A History. Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2019. XII, 388 p. Takács, 1938 — Takács Z. de. On the Hsiung-nu Figure at the Tomb of Huo Ch’ü-ping // Monumenta Serica. Peiping, 1938. Vol. III, no. 1. P. 275–277. Till, 1980 — Till B. Some Observations on Stone Winged Chimeras at Ancient Chinese Tomb Sites // ArtAs. 1980. Vol. XLII, 4. P. 261–281. Till, 1981 — Till B. Han Dynasty Stone Sculptures at the Tomb of General He Qubing // Orientations. 1981. Vol. 12, no. 8. P. 46–49. Voisins et al., 1915 — Premier exposé des résultats archéo­ logiques obtenus dans la Chine occidentale par la mission Gilbert de Voisins, Jean Lartigue et Victor Segalen (1914) // Journal Asiatique. Paris, 1915. Sér. XI. T. 5. P. 467–486. Wang, 2011 — Wang E. Collecting the World: Sculptural Ensemble of Bestiary on General Huo Qubing’s (140–117 BCE) Tumulus // Collecting China: The World, China, and a History of Collecting / Ed. by V. Rujivacharakul. Newark (DE): University of Delaware Press; Lanham: The Rowman and Littlefield Publishing Group Inc., 2011. P. 155–164. Wang, 2019 — Collection of Ancient Chinese Cultural Relics. Vol. II: The Western Zhou Dynasty, 11th century — 771 BC. The Spring and Autumn Period, 770–476 BC. The Warring States Period, 475–221 BC / Compiled by Expert Committee of Chinese Society of Cultural Relics. Transl. by Guozhen Wang. Hindmarsh: ATF Asia, 2019. X, 320 p. Wang, Zhou, 2019 — Collection of Ancient Chinese Cultural Relics. Vol. III: The Qin and Han Dynasties 221 BC — 220 AD / Compiled by Expert Committee of Chinese Society of Cultural Relics. Transl. by Guozhen Wang and Yan Zhou. Hindmarsh: ATF Asia, 2019. X, 312 p. Wu, 1995 — Wu Hung. Monumentality in Early Chinese Art and Architecture. Stanford: Stanford University Press, 1995. XVIII, 376 p. Zhang, 1996 — Zhang Wenli. The Qin Terracotta Army: Treasures of Lintong / Transl. from Chinese by Li Tianshu, Du Qimei, Zhang Siying, Chen Haiyan. London: Scala Books; Beijing: Cultural Relics Publishing House, 1996. 96 p. Zhao, 2010 — Zhao Wenbing. Chinese Sculpting: History through Centuries of Sculpting / Transl. by Wang Wenliang, Kang Jian, Han Huizhi and Xiao Ying. Beijing: China Intercontinental Press, 2010. [6], 152 p. 144 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии On the horse sculptures from Huo Qubing’s memorial complex at Maoling and the "Stele Forest" Museum in Xi’an Valerii P. Nikonorov7 The paper deals with two ancient Chinese stone sculptures of horses that came from the Xi’an region. The first one is the famous “Horse trampling on a Xiongnu” from the memorial complex of the outstanding Chinese general Huo Qubing (140–117 BC) at Maoling; it was found and studied by Victor Segalen in 1914. The second artifact is a less known horse statue from the “Stele Forest” Museum in Xi’an, which was discovered under unclear circumstances; it is usually dated to 424 AD because of an inscription incised on it. The paper author argues that these statues had been made in 117 BC as parts of a sculptural decor of Huo Qubing’s tomb. The fact is that the statue from the “Stele Forest” Museum is remarkably similar by style, iconography and technique of execution to the “Horse trampling on a Xiongnu”. And what is more, the former does not find any match in Chinese monumental sculpture after the Western Han period. Therefore, both these sculptures were most plausibly cut at the same time and rather in the same location to be subsequently set up in Huo Qubing’s memorial complex. The “Stele Forest” horse seems to have been taken from Maoling by the authorities of the Xiongnu kingdom of Xia, which existed in Northern China from 407 to 431 AD and effectively controlled the region of the city of Chang’an (modern Xi’an) since 418 onwards, to some other place in the area under review for some purpose. The inscription could quite be carved on it in 424 AD without any serious technical problems, being thus more than 500 years younger than the statue itself. Keywords: Western Han Empire, Chinese monumental sculpture, Huo Qubing’s tomb, “Stele Forest” Museum 7 Valerii P. Nikonorov — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3487-944X. 145 Стеклянные стаканы-кубки с территории Северного Кавказа в берлинском Музее исламского искусства С. Чандрасекаран1 Аннотация. В Музее исламского искусства Берлина имеется более 60 стеклянных стаканов-кубков мамлюкского времени, приобретенных Берлинскими музеями до революции, которые происходят из разных мест юга России. Высказывается мнение, что некоторые из них происходят из курганов знаменитого Белореченского могильника. Ключевые слова: стаканы, кубки, стеклянные, Белореченск, Массоно, Маврогордато, Берлин, Мамлюки https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.145-149 Введение В1Музее исламского искусства в Берлине хра- нится большая коллекция стеклянных эмалированных стаканов-кубков XIII–XV вв. (рис. 1). Они были приобретены Берлинскими музеями в дореволюционное время у разных коллекционеров, которые составили свои собственные коллекции на юге России. По всей видимости, эти кубки являются самой большой музейной коллекцией подобных предметов в мире, но, к сожалению, музейная документация не содержит точные данные о месте находки этих предметов. Изучение этих предметов и истории их поступления в Берлинские музеи дает представление о деталях коллекционирования на юге России до революции — в XIX и начале ХХ в. О коллекционерах Формирование Берлинской коллекции связано с именами трех коллекционеров, которые собирали свои коллекции на юге России в дореволюционное время — это Мерль де Массоно, Петр Маврогордато и Фридрих Ганз. Массоно. Самым известным из вышеупомянутых коллекционеров является француз Александр Мерль де Массоно, с которым связаны приобретения древностей в ведущих музеях мира. Он жил и работал в Крыму с 1884 г., где он начал собирать предметы древностей. Его огромную коллекцию упоминали известные европейские археологи; потом он продал ее за хорошие деньги в Берлин 1 Суджата Чандрасекаран — независимый исследователь, Берлин, ФРГ; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0821-6768. и Париж (Чандрасекаран, 2022; Platz-Horster, Nagler, 2007. S. 222; Nawroth, 2017. S. 57). Берлинские музеи осуществили две объемные покупки у Массоно: первую — в 1908 г. и вторую — в 1912 г. В 1908 г. Исламский отдел приобрел 112 объектов. Среди них — 54 стеклянных стаканов-кубков, из которых 18 утеряны во время Второй мировой войны (Platz-Horster, 2009. S. 57). По сообщениям директора Исламского отдела Королевских музеев Берлина Фридриха Зарре в 1907 г., кубки из коллекции де Массоно (рис. 1, а) происходили из татарских погребений XIV в. на Северо-Западном Кавказе, из Анапы, Новороссийска, ст. Крымской, Майкопа и других мест (Sarre, 1907. S. 67). Маврогордато. Для частных и музейных коллекций по всей Германии особенное значение имеет Петр или Пиер Маврогордато — коллекционер и «археолог» родом из г. Николаева (Schörner, Schörner, 2010. S. 181; Bemann, 2010. S. 41). Подобно Массоно, Маврогордато еще в 1890-х гг. начал составлять свою коллекцию древностей (Айсфельд, 2014. С. 45). В 1905 г. он переехал с ней в Германию, где в 1929 г. завещал большинство предметов из своей коллекции музею Штайнбурга (г. Рюмхильд) (Schörner, Schörner, 2010. S. 182). В 1980 г. Берлинскому музею исламского искусства было передано 14 предметов из этой коллекции Маврогордато, датирующихся Средневековьем. Среди них, как минимум, три стеклянных стакана-кубка (рис. 1, б), похожих на стаканы из коллекции де Массоно (SMB, 1980). Данное сходство не удивительно, ведь еще в 1930 г. шведский специалист по средневековому стеклу К.Й. Ламм отмечал, что де Массоно сам приобрел некоторые из своих кубков у Маврогордато (Lamm, 1929–1930. S. 22, 401). Ганз. Еще один значительный вклад в пополне­ ние Берлинской коллекции внес франкфуртский 146 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Рис. 1. Стеклянные стаканы-кубки в Музее исламского искусства Берлина: а — из коллекции де Массоно (инв. № I. 711); б — из коллекции Маврогордато (инв. № I. 7438); в — из коллекции Ганз (инв. № Gans 167) (по: Johannes Kramer / Staatliche Museen zu Berlin, Museum für Islamische Kunst. CC BY-SA 4.0) Fig. 1. Glass beakers in the Berlin Museum of Islamic Art: a — from the Massonneau collection (Inv. no. I. 711); б — from the Mavrogordato collection (Inv. no. I. 7438); в — from the Gans collection (Inv. no. Gans 167) (after Johannes Kramer / Staatliche Museen zu Berlin, Museum für Islamische Kunst. CC BY-SA 4.0) предприниматель Фридрих Людвиг Ганз. Основную часть своей коллекции древностей он сформировал при содействии Маврогордато. По его инициативе и через его посредничество в 1912 г. (Platz-Horster, 2009. S. 49–50; Schörner, Schörner, 2010. S. 184) в дар музеям Берлина были переданы 645 предметов. В 1939 г. некоторые предметы из этой коллекции были переданы Исламскому отделу (Platz-Horster, 2009. S. 55), включая, как минимум, восемь стеклянных кубков — аналогичных сосудам из коллекции де Массоно (рис. 1, в). Альфред Гётце определил их как находки с Северного Кавказа, точнее из курганов на Кубани, но без более подробных данных (Götze, 1913. S. 118). О берлинских стаканах-кубках Почти все упомянутые выше стаканы-кубки были собраны и восстановлены практически в полном объеме из фрагментов, находящихся в хорошей сохранности и сохранивших следы длительного пребывания в земле (Helmecke, Kröger 2010. S. 158, Nr. 48). Это тонкостенные цилиндрические сосуды, чаще всего со слегка выступающим венчиком. Они отличаются относительно простым декором (Lamm, 1929–1930. S. 255), чаще всего со- стоящим из цветных полос-бордюров, из рисунков рыб или людей или из выступающих «кнопочек», образующих геометрические орнаментальные полосы (Helmecke, Kröger, 2010. S. 158, 160). Специалисты относят большинство берлинских стаканов, в первую очередь, к сирийскому или египетскому производству (Lamm, 1929–1930; Helmecke, 2010. S. 54; Дружинина, 2022. С. 216). Возможно, что они относились к специальной продукции, произведенной в сирийских и египетских мастерских для европейского рынка (Валиулина, 2015. С. 251). О происхождении стаканов-кубков По сведениям де Массоно, стаканы-кубки происходили из черкесских погребений (Helmecke, 2010. S. 58). В документации по предметам Ганза отмечено лишь происхождение из «Кубанской области» (Götze, 1913. S. 118), а о кубках из коллекции Маврогордато даже регион не упоминается (Lamm, 1929–1930. S. 22). Положение дел в других музеях, как в России, так и за рубежом, оказывается столь же неутешительным, поскольку имеющаяся документация о подобных предметах, приобретенных в конце XIX — начале XX в., указывает лишь II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… на их происхождение из «погребальных комплексов Кубани» или просто с «юга России» (ср.: Lamm, 1929–1930). Конкретная информация имеется лишь по нескольким музейным предметам, полученным в ходе официальных раскопок. Среди них — кубки из Белореченского курганного могильника, раскопанного Н.И. Веселовским в 1896 г., которые ныне хранятся в Государственном Эрмитаже. Белореченская курганная группа — масштабный и весьма интересный памятник золотоордынской культуры XIV–XV вв. В 1896–1897 гг. и в 1906–1907 гг. по поручению ИАК здесь были проведены раскопки (ОИАК, 1898. С. 1). Среди находок имеются четыре стакана-кубка (Левашева, 1953. С. 173), аналогичные берлинским стаканам (ОИАК, 1898. С. 26–27, рис. 144; Lamm, 1929–1930. Taf. 127, 7). Подобные стаканы известны и в других памятниках Средневековья, раскопанных силами ИАК в дореволюционное время, например из ст. Крымской (ОИАК, 1902. С. 130, 158, рис. 257; Lamm, 1929– 1930. S. 326), и они также встречены при раскопках комплексов более позднего времени (Валиулина, 2015. С. 251–254). Учитывая вышеизложенное, с определенной осторожностью мы предполагаем, что немалая часть большой коллекции стеклянных кубков в Берлинских музеях происходят именно из курганов Белореченской группы. Большинство берлинских стаканов-кубков являются предметами роскоши сирийского производства XIII–XV вв. Археологические исследования последних десятилетий демонстрируют, что сирийский (а, следовательно, и египетский) импорт на Кавказе наиболее сконцентрирован в курганных комплексах, расположенных в бассейне р. Белой, преимущественно на ее правом берегу. В синхронных памятниках Закубанья и СевероВосточного Причерноморья подобные находки встречаются значительно реже или вовсе отсутствуют (Дружинина, 2022. С. 205). Крупнейшим могильником данного периода в бассейне р. Белой является Белореченский могильник. В конце XIX — начале XX в. памятник подвергся масштабным грабительским «раскопкам», что и послужило причиной для проведения исследований Н.И. Веселовского. Как отмечал археолог в 1896 г., следы разграбления наблюдались практически во всех курганах могильника (ОИАК, 1909. С. 95). Грабители могли быть либо местными кладоискателями (Рысин, Стеганцева, 2019. С. 1014), 147 либо рабочими на раскопках самого Веселовского. Как свидетельствуют источники, во время проведения раскопок на Кубани Н.И. Веселовский сотрудничал с двумя работниками Керченского музея древностей — И. Маленко и Д. Ефимовым. Они организовывали для археолога рабочие бригады и выполняли функции надзирателей на раскопках (Там же. С. 1014). Уже в 1895 г. в отношении Маленко и Ефимова были выдвинуты первые официальные обвинения в кладоискательской деятельности, наносившей ущерб археологическим исследованиям (Мусин и др., 2019. С. 257–259). А через год и сам директор Керченского музея К.Е. Думберг убедился в том, что Маленко и Ефимов — «закоренелые счастливчики и опытные воры <…> занимаясь тайным кладоискательством и сбывая все найденные древности не представителям археологии, а частным лицам» (Там же. С. 259). Но, несмотря на жалобы, Маленко, по поручению Веселовского, продолжал самостоятельно копать памятники на Кубани, а в 1899 г. поступила новая информация о его торговле находками (Там же. С. 262). Большинство стаканов в Берлинские музеи поступило из коллекции де Массоно в 1908 г., спустя год после окончания официальных раскопок Веселовского на Белореченских курганах. Любопытно, что вышеуказанные волны грабительских раскопок на этом памятнике совпадают с периодом деятельности де Массоно и Маврогордато в Крыму. Бесспорно, часть стеклянных кубков и других артефактов попала в их коллекции именно из этого источника. Добытые артефакты грабители, вероятно, сбывали на ближайшем рынке в Майкопе или на столь же крупном рынке в Керчи — именно оттуда нанимались рабочие для раскопок Веселовского. Де Массоно мог приобретать предметы для своей коллекции как на этих рынках, так и у других коллекционеров, в частности — в Крыму у Маврогордато (Lamm, 1929–1930. S. 22, 401). Уже в 1930 г. Ламм отметил, что подобные предметы с указанием «из Крыма» происходят, скорее всего, с террито­ рии Кубани (Ibid. S. 22). По мнению И.А. Дружининой, археологические памятники т.н. белореченского круга с импортами свидетельствуют о взаимодействии Золотой Орды и Мамлюкского султаната (Дружинина, 2022. С. 205). Эти памятники также показывают стремление адыгских племен Закубанья в это время сохранять свой особый погребальный обряд, несмотря на их 148 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии связи с исламским Востоком (Дружинина, 2022. С. 227; Helmecke, 2010. S. 58–59). Проведенный анализ свидетельствует, что большинство стеклянных стаканов-кубков из собрания Берлинского музея исламского искусства может быть связано с бассейном р. Белой, точнее — с ее Правобережьем. Крупнейшим средневековым могильником в этом регионе является Белореченский, который в конце XIX — начале XX в. подвергся масштабным грабительским «раскопкам». В результате значительное количество артефактов попало в частные собрания и впоследствии оказалось в исламских коллекциях ведущих музеев мира. С высокой долей вероятности можно утверждать, что большая часть стаканов-кубков Берлинской коллекции происходит именно из этого могильника или данного региона в целом. Заключение Путь стаканов с Ближнего Востока в курганы Северного Причерноморья, несомненно, связан с дипломатическими и торговыми отношениями между Мамлюкским султанатом и империей Золотой Орды (Дружинина, 2022. С. 201–204). Размещение стаканов-кубков в погребениях представляло собой не характерный обряд для рядовых мусульман Ближнего Востока. Однако в данном случае эта практика объясняется тем, что значительная часть мамлюков считала Северный Кавказ своей исторической родиной, поддерживала связи с регионом (Helmecke, 2010. S. 58–59) и сохраняла традиционные погребальные обычаи. Красивый сосуд для питья очевидно имел символический характер и являлся показателем высокого статуса его владельца, погребенного в элитном Белореченском могильнике. Айсфельд, 2014 — Айсфельд О. Коллекция Петра Маврогордато: Пути античных артефактов из Причерноморья в зарубежные музейные и частные собрания // Вісник Одеського Історико-Краєзнавчого Музею. 2014. № 13. С. 40–54. Валиулина, 2015 — Валиулина С.И. Средневековое исламское стекло в Восточной Европе // Стекло Восточной Европы с древности до начала ХХ века / Отв. ред. П.Г. Гайдуков. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 236–261. Дружинина, 2022 — Дружинина И.А. Мамлюки на Северном Кавказе в XIV — начале XVI в. // Byzantino Caucasica. Вып. 2. М.: ИВ РАН, 2022. С. 201–232. Мусин и др., 2019 — Мусин А.Е., Медведева М.В., Платонова Н.И., Всевиов Л.М., Тихонов И.Л. Глава I. Очерк истории деятельности Императорской археологической комиссии в 1859–1917 гг. // Императорская археологическая комиссия (1859–1917): история первого государственного учреждения российской археологии от основания до реформы: Коллективная монография: в 2 т. / Науч. ред.-сост.: А.Е. Мусин, М.В. Медведева. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: ИИМК РАН, 2019. Т. 1. С. 62–353. Левашева, 1953 —Левашева В.П. Белореченские курганы // Археологический сборник. Труды ГИМ. Вып. XXII. М., 1953. С. 163–213. ОИАК, 1898 — Отчет Императорской археологической комиссии за 1896 год. СПб.: тип. Гл. управления уделов, 1898. 251 с. ОИАК, 1902 — Отчет Императорской археологической комиссии за 1896 год. СПб.: тип. Гл. управления уделов, 1902. 184 с. ОИАК, 1909 — Отчет Императорской археологической комиссии за 1906 год. СПб.: тип. Гл. управления уделов, 1909. 151 с. Рысин, Стеганцева, 2019 — Рысин М.Б., Стеганцева В.Я. Глава IX. Императорская археологическая комиссия и исследование памятников Кавказа и Предкавказья // Императорская археологическая комиссия (1859–1917): история первого государственного учреждения российской археологии от основания до реформы: Коллективная монография: в 2 т. / Науч. ред.-сост.: А.Е. Мусин, М.В. Медведева. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: ИИМК РАН, 2019. Т. 2. С. 921–1053. Чандрасекаран, 2022 —Чандрасекаран С. Коллекция Мерля де Массоно — древности юга России в западных музеях // Древние и средневековые культуры Кавказа: открытия, гипотезы, интерпретации. XXXII «Крупновские чтения»: Материалы Междунар. науч. конф. по археологии Северного Кавказа, посвящ. 125-летию раскопок Майкопского кургана. Майкоп, 18–23 апреля 2022 г. Майкоп: Качество, 2022. С. 193–196. Bemann, 2010 — Bemann J. Völkerwanderungszeitliche Artefakte aus dem Schwarzmeergebiet in der Sammlung Pierre Mavrogordato // Terra Barbarica. Studia ofiarowane Magdalenie Mączyńskiej w 65. Rocznicę urodzin / Eds. A. Urbaniak, R. Prochowicz. Lodz; Warszawa: Instytut Archeologii Uniwersytetu Łódzkiego, Fundacja Monumenta Archaeologica Barbarica, 2010. S. 41–56. Götze, 1913 — Götze A. Die Sammlung Friedrich Ludwig von Gans im Antiquarium // Zahn R., Götze A. Die Sammlung Friedrich Ludwig von Gans im Antiquarium / Amtliche Berichte aus den Königlichen Kunstsammlungen. Dec. 1913. Nr. 35. Jahrg. Nr. 3. S. 1–33. Helmecke, 2010 — Helmecke G. Vom Sammeln des Glases: Emaillierte Glasbecher und die Sammlung de Massonneau // Vorsicht Glas! Zerbrechliche Kunst 700–2010 / Hrsg. M. Kühn. Berlin: Staatliche Museen zu Berlin, 2010. S. 54–60. Helmecke, Kröger, 2010 —Helmecke G., Kröger J. 48, 49. Stangenglas // Vorsicht Glas! Zerbrechliche Kunst 700– 2010 / Hrsg. M. Kühn. Berlin: Staatliche Museenzu Berlin, 2010. S. 158–161. II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Lamm, 1929–1930 — Lamm C.J. Mittelalterliche Glaser und Stein schnittarbeiten aus dem Nahen Osten. Berlin: Dietrich Reimer, 1929–1930. Bd. 1, 2. 566 S. (Forschungen zur islamischen Kunst; Bd. 5). Nawroth, 2017 — Nawroth M. Pontus Euxinos. Die archäologischen Funde vom Schwarzen Meer // Schätze aus Europas Frühzeit. Der Sammler und Mäzen Johannes Freiherr von Diergardt. Berlin: Regensburg, 2017. S. 55– 89 (Die Sammlungen des Museums für Vor- und Frühgeschichte; Bd. IV). Platz-Horster, 2009 —Platz-Horster G. „Das Wesentlichste eines ganzen Antiquariums“: Die Schenkung Friedrich Lud­wig von Gans als Nukleus für die Antikensammlung // Zum Lob der Sammler / Hrsg. A. Bärnreuther, P.-K. Schus­ ter. Berlin: Staatliche Museen zu Berlin, 2009. S. 42–60. Platz-Horster, Nagler, 2007 — Platz-Horster G., Nagler A. Die Goldfunde von Majkop // Im Zeichen des goldenen 149 Greifen. Königsgräber der Skythen / Hrsg. H. Parzinger. München; Berlin; London; New York: Prestel, 2007. S. 220–227. SMB, 1980 — Enderlein. Aus Sammlung Mavrogordato. Römhild an Islamisches Museum… Datenblätter. Berlin: Museum für Islamische Kunst, 1980. Sarre, 1907 — Zahn R., Götze A., Sarre F. Die Erwerbung einer in Südrußland gebildeten Sammlung von Werken der Kleinkunst aus antiker, Völkerwanderungs- und islamischer Zeit // Amtliche Berichte aus den Königlichen Kunstsammlungen. Berlin, 1907. Bd. 29. S. 65–71. Schörner, Schörner, 2010 — Schörner G., Schörner H. Pierre Mavrogordato und seine Antikensammlung: Der Bestand in Römhild (Teil 1) // Jahrbuch des Hennebergisch-Fränkischen Geschichtsvereins. Leipzig/Hildburghausen: SalierVerlag, 2010. Bd. 25. S. 181–250. Glass beakers from the Northern Caucasus in the Berlin Museum of Islamic Art Sujatha Chandrasekaran2 The Berlin Museum of Islamic Art holds over 60 glass beakers dating to the Mamluk period. The beakers were purchased before the Russian Revolution and originate from various places in Southern Russia. A number of reasons allow us to suggest that some of these come from the well-known Belorechensk kurgan necropolis. Keywords: beakers, glass, Belorechensk, Masson­neau, Mavrogordato, Berlin, Mamluk 2 Sujatha Chandrasekaran — independent researcher, Berlin, the Federal Republic of Germany; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-0821-6768. 150 Двуглавые подвески Древней Руси: к вопросу об изображении коней и пермском влиянии1 В.Н. Кузнецова2 Аннотация. Двуглавые зооморфные подвески, распространенные на Северо-Западе и Северо-Востоке Древней Руси в конце XI — XIII в., в археологической литературе с конца XIX в. рассматривались как изображения коней и считались подражаниями более ранним импортным изделиям из Прикамья. Анализ стилистических особенностей позволил заключить, что из уральской традиции могла быть заимствована лишь композиция и отдельные детали изображений, а в большинстве древнерусских подвесок запечатлены тератологические образы, а не кони. Ключевые слова: Прикамье, Древняя Русь, зооморфные украшения, биконьковые подвески, импорты https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.150-153 Во1второй2половине XIX в., на этапе становления отечественной археологии, исследователи столкнулись с многообразием средневековых зоо­ морфных подвесок, изготовленных из медного сплава. Несмотря на то, что эти изделия стали основой для построения концепций о религиозных верованиях и эстетических представлениях населения Древней Руси и сопредельных земель, за полтора столетия изучения металлопластики запечатленные в ней образы были охарактеризованы довольно скупо. Как в дореволюционных работах, так и трудах советского и постсоветского периодов большинство изделий были определены как «уточки» и «коньки». Многие разновидности древнерусских подвесок рассматривались как дериваты, упрощенные копии изделий, характерных для урало-сибирского звериного стиля. Особенно примечательны в этом отношении зооморфные подвески, щиток которых образован изображениями двух звериных голов, расположенных в зеркальной симметрии. Этот принцип композиции известен в металлопластике лесной зоны Восточной Европы с начала I тыс. н.э. Яркое выражение он обрел в искусстве Прикамья, где в VII–XI вв. были распространены биконьковые украшения, 1 2 Исследование выполнено по теме государствен­ ного задания FMZF-2025-0003 «Северная Русь в евразийском археологическом контексте: этнокультурное разнообразие и общие закономерности исторического развития в свете становления научных знаний». Валентина Николаевна Кузнецова — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191186, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7989-434X. ставшие своеобразной «визитной карточкой» региона. Эти изделия встречаются также в Зауралье и Поволжье. Наряду с подвесками-«всадниками», орнитоморфными изделиями и другими образцами металлопластики они поступали и на СевероЗапад Руси, и на территорию Фенноскандии (Кузнецова, Стасюк, 2021; Кузнецова, 2023). Собственно биконьковые подвески, характерные для Прикамья X–XI вв., были обнаружены в курганах Юго-Восточного Приладожья (Рябинин, 1981. Табл. VI, 7–9) (рис. 1, 1, 2), на городище УстьШексна в Рыбинском Поволжье (Рыкунов, Рыкунова, 2020. Ил. 3, II). Фрагменты подобных украшений происходят из Старой Ладоги (Кузнецова, Стасюк, 2021. С. 228, рис. 1, 6) и Белоозера (Захаров, 2004. Рис. 67, 22). В конце XI–XIII в. в севернорусских землях, от Приладожья до Верхней Волги, получают распространение разнообразные двуглавые зооморфные подвески с ажурными щитками (рис. 1, 3–12). Еще с конца XIX в. описание находок фактически являлось интерпретацией. Начиная с работы Д.Н. Ану­чина (Анучин, 1899), подвески с фигурными прорезями на нижнем крае щитка обозначались как изображение «человека между двумя конями» (Голубева, 1979. С. 45; Рябинин, 1981. С. 21) (рис. 1, 3). На сегодняшний день данное определение не может рассматриваться как корректное. Центральная часть двуглавых подвесок не соответствует иконографии антропоморфных персонажей, представленных в металлопластике лесной зоны Восточной Европы. В эпоху Средневековья в лесной зоне Восточной Европы нет столь схематичных изображений ни людей, ни мифологических персонажей. Сами антропоморфные головы ни в из- II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… 151 Рис. 1. Двуглавые зооморфные подвески: 1, 2 — Заозерье (ГЭ 700/86, 700/87); 3 — Лешкова (ГЭ 624/620); 4 — Муриновская пристань; 5 — Старая Ладога (ГЭ ЛС-1179); 6 — Безрядова (ГЭ 1043/481); 7 — Погости­ ще; 8 — Нефедьево; 9 — Васильевское (КМЗ КОК 15474/77); 10 — Терешино (КМЗ КОК 15469/25); 11 — Кубасова (ГЭ 624/276); 12 — Иворова (ГЭ 624/757) Fig. 1. Double-headed zoomorphic pendants: 1, 2 — Zaozerye (The State Hermitage Museum [ГЭ] 700/86, 700/87); 3 — Leshkova (ГЭ 624/620); 4 — Murinovskaya Pristan; 5 — Staraya Ladoga (ГЭ ЛС-1179); 6 — Bezrya­ dova (ГЭ 1043/481); 7 — Pogostishche; 8 — Nefedyevo; 9 — Vasilyevskoye (КМЗ КОК 15474/77); 10 — Tereshino ( КМЗ КОК 15469/25); 11 — Kubasova (ГЭ 624/276); 12 — Ivorova (ГЭ 624/757) 152 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии делиях Прикамья, ни в древнерусской металлопластике не выполняли функцию петли для подвешивания. Крепление могло размещаться на изображении головы; лицо антропоморфных персонажей прорабатывалось (пусть и весьма схематично), а не обозначалось отверстием. По всей вероятности, интерпретация древнерусских подвесок в качестве «человека между двумя конями» была обусловлена формальным сходством центральной части подвесок с мотивами севернорусской и финно-угорской вышивки и закрепилась в историографии благодаря неоднократному цитированию авторитетных исследователей. Немаловажную роль здесь сыграла идея о том, что зооморфные изделия Древней Руси возникли как подражание импортным прикамским украшениям, среди которых известны подвески, представляющие собой изображение антропоморфной личины между двумя конскими головами. Так, например, П.Н. Третьяков (1931) называл древнерусские двуглавые зооморфные украшения «дегенерирующим» вариантом прикамских биконьковых подвесок. Мнение ученого разделяли Е.А. Рябинин и Л.А. Голубева, авторы двух фундаментальных работ, посвященных зооморфной металлопластике. Е.А. Рябинин отмечал, что двуглавые пластинчатые подвески Костромского Поволжья «представляют собой «дегенерирующую форму» украшения из двух конских голов с фигурой человека между ними, характерного для <…> Камского бассейна» (Рябинин, 1975. С. 36). Л.А. Голубева усматривала влияние прикамской металлопластики и на волжско-финские украшения, и на древнерусские: «Коньковые подвески Прикамья оказали несомненное влияние на формирование <…> коньковых подвесок и пряжек у мари и мордвы <…> Сюжет "человек между двумя конями" повторяется в стилизованных коньковых подвесках, бытовавших между Приладожьем и Костромским Поволжьем в XII в.» (Голубева, 1979. С. 44). Нельзя не отметить, что в композиции двуглавых подвесок Прикамья и Древней Руси есть общий принцип — две зооморфные головы, расположенные в зеркальной симметрии, и петля для подвешивания расположенная между ними. Однако оформление как самих щитков, так и зооморфных голов существенно разнятся. Стилистические различия не позволяют сделать вывод о безоговорочном копировании биконьковых подвесок Прикамья. В древнерусских двуглавых изделиях с фигурными прорезями на щитках запечатлены не толь- ко головы, но и передние части туловищ (вместе с ногами), что не было отмечено в прикамских биконьковых подвесках. Парные головы венчают кольцевидные навершия, морды часто оканчиваются веерообразным расширением или же имеют выступы на нижней челюсти (рис. 1, 3–5). Все эти детали характерны для подвесок, распространенных преимущественно на Северо-Западе Древней Руси и в прибалтийских землях. Другая группа двуглавых древнерусских подвесок отличается подпрямоугольными прорезями на щитках (рис. 1, 6–10). На щитках этих изделий присутствует орнамент в виде насечек. Л.А. Голубева (1979. С. 45) полагала, что таким образом изображены лошадиные гривы. Однако на наиболее качественных отливках такой декор прочитывается на всей поверхности щитка. На зооморфных головах большинства изделий запечатлен ступенчатый профиль, ухо передано небольшим прямоугольным выступом, часто читается оскаленная пасть с высунутым языком (рис. 1, 6, 7, 11, 12). Лишь в некоторых и не самых распространенных типах просматривается удлиненная очень схематичная морда, которая может быть принята за конскую (рис. 1, 10). Как ни парадоксально, но изделия, за которыми в историографии закрепилось определение «коньковые подвески», имеют весьма отдаленное сходство с изображениями коней. Некоторые двуглавые композиции передают изображения рогатых животных, другие — «лютых зверей» с оскаленными пастями. В целом их следует рассматривать как тератологические образы, а не как изображения коней. Такая трактовка голов обна­руживает аналогии и в других памятниках эпохи Средневековья: архитектурной резьбе, книжных миниатюрах, произведениях торевтики и ювелирного дела. Что же касается влияния уральской металлопластики, то отношение к подвескам как «деэволюционным» образцам прикамских импортов является некорректным. На появление собственно двуглавых композиций в древнерусских подвесках могла повлиять уральская традиция, также отдельные элементы (постановка ног в украшениях с фигурными прорезями, наличие линииоснования) напоминают оформление прикамских подвесок-«всадников», но в этом случае речь идет о контаминации изобразительных приемов запада и востока лесной зоны Восточной Европы, а не о копировании импортных образцов (Кузнецова, 2018). II. Искусство Алтая, Западной Сибири и Северного Причерноморья в древности и раннем Средневековье… Анучин, 1899 — Анучин Д.Н. О культуре костромских курганов и особенно о находимых в них украшениях и ре­ лигиозных символах // Из «Материалов по архео­логии восточных губерний», издаваемых Императорским Московским Археологическим Обществом, Т. 3. М.: Тип. И.Н. Шарапова (бывш. М.Г. Волчанинова), 1899. 23 с.; ил. Кузнецова, 2018 — Кузнецова В.Н. Изобразительные традиции Севера Руси и Прикамья в зооморфных подвесках XI–XIII веков // Актуальные проблемы теории и истории искусства. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2018. Вып. 8. С. 610–621. Кузнецова, 2023 — Кузнецова В.Н. Пермский орнитоморфный след в землях Восточно-Балтийского региона в эпо­ ху средневековья // АВ. 2023. Вып. 39. С. 75–85. 153 Кузнецова, Стасюк, 2021 — Кузнецова В.Н., Стасюк И.В. Средневековые ювелирные изделия Волго-Камья на территории Восточно-Балтийского региона // АВ. 2021. Вып. 31. С. 227–251. Рябинин, 1975 — Рябинин Е.А. Зооморфные украшения Костромского Поволжья // КСИА. 1975. Вып. 144. С. 35–39. Рябинин, 1981 — Рябинин Е.А. Зооморфные украшения Древней Руси X–XIV вв. Л.: Наука, 1981. 124 с. (САИ; Вып. Е1-60). Рыкунова, Рыкунов, 2020 — Рыкунова И.И., Рыкунов А.Н. Новые находки зооморфных подвесок на памятнике Усть-Шексна // История и культура Ростовской земли. 2019. Ростов: Ростовский кремль, 2020. С. 214–221. Третьяков, 1931 — Третьяков П.Н. Костромские курганы // Известия ГАИМК. 1931. Т. 10. Вып. 6–7. 38 с. Double-headed pendants of Ancient Rus: on the depiction of horses and Permian influence Valentina N. Kuznetsova3 The two-headed zoomorphic pendants of the late 11th –13th centuries, found in the North-West and NorthEast of Ancient Rus, in the archaeological literature were considered to be images of horses and imitations of earlier imported items from the Kama region. The analysis of the stylistic features proved that only the composition and individual details of the images were borrowed from the Ural tradition. Most of Ancient Russian pendants depict teratological creatures, but not horses. Keywords: Kama region, Ancient Rus, zoomorphic ornaments, horse-headed pendants, imports 3 Valentina N. Kuznetsova — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0001-7989-434X. 154 III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования Новые исследования комплексов пазырыкской культуры на Северном Алтае1 С.П. Грушин2, А.В. Фрибус3 Аннотация. Исследования курганного могильника Усть-Тёплая (Северный Алтай) осуществлялось экспедицией Алтайского и Кемеровского государственных университетов в 2020–2022 гг. В ходе работ были изучены объекты разных периодов древней истории, большинство из них — ограды афанасьевской культуры XXXII–XXVIII вв. до н.э. и курганы пазырыкской культуры раннего железного века V–III вв. до н.э. Погребальные конструкции пазырыкской культуры отличаются большим разнообразием в оформлении курганных насыпей, внутримогильных конструкций, а также в особенностях погребального обряда. Такая вариативность погребальной практики может быть связана как с пограничным характером рассматриваемой территории, где происходили процессы взаимодействия различных родовых групп «пазырыкцев» с северными степными соседями, так и с особенностями социального статуса захороненных людей. Ключевые слова: Северный Алтай, ранний железный век, пазырыкская культура, погребальный обряд https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.154-156 В1настоящее2время3памятники пазырыкской культуры в пределах Северного Алтая изучены неравномерно, наибольшее количество исследованных объектов приходится на два крупных археологических микрорайона. Первый — Чинетинский, где раскопано несколько десятков курганов скифо1 2 3 Исследование проведено в рамках госзадания «Тюркское наследие Большого Алтая: единство и многообразие в истории и современности» (номер 6666-25) (С.П. Грушин) и в рамках выполнения программы ФНИ ГАН «Особенности смены археологических культур у скотоводов Евразии и земледельцев Кавказа и Центральной Азии в неолите — раннем Средневековье» (FMZF-2025-0008) (А.В. Фрибус). Сергей Петрович Грушин — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5404-6632. Алексей Викторович Фрибус — Институт истории материальной культуры РАН, Дворцовая наб., д. 18А, Санкт-Петербург, 191186, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3208-0319. сакского периода, большая часть которых отнесена к пазырыкской культуре (Дашковский, 2020). Второй микрорайон — Сентелекский, здесь раскопано семь пазырыкских курганов на трех памятниках, а также зафиксирован единственный в рассматриваемом регионе элитный курган на могильнике Урочище Балчикова 3 (Шульга, Демин, 2021). Еще одним относительно крупным из исследованных памятников пазырыкской культуры можно считать курганный могильник Усть-Тёплая, расположенный в Чарышском р-не Алтайского края, между с. Березовка и Сентелек, на левом берегу р. Чарыш, в месте впадения р. Теплой в р. Чарыш (Шульга, 2001; Грушин и др., 2022; 2023). Памятник был открыт в 1996 г. случайно, при строительстве дороги; в 1999 г. был обследован П.И. Шульгой, в 2000 г. исследователем проводились аварийные работы, в ходе которых раскопано несколько каменных курганов (Шульга, 2001; Шульга и др., 2001). В 2020–2022 гг. исследования памятника продолжила совместная Чарышская археологическая экспедиция Алтайского и Кемеровского государственных университетов. Благодаря этим работам к настоящему времени на памятнике Усть-Тёплая III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования исследовано несколько десятков курганов, выкла­ док, оград, относящихся к различным историкокультурным периодам. Наиболее ранними из ис­ следованных объектов являются ограды афанасьевской культуры (XXXII–XXVIII вв. до н.э.). Следующий культурно-хронологический период представлен материалами раннескифского времени VII — первой половины VI в. до н.э. Наиболее представительный из исследованных комплексов связан с пазырыкской культурой раннего железного века (V–III вв. до н.э). К нему относятся курганы 1, 3, 4, 13, 22, 26, 28. Материалы могильника Усть-Тёплая демонстрируют значительную вариативность в оформлении курганных насыпей и внутримогильных конструкций, а также элементах погребального обряда. К ним можно отнести следующие особенности. Насыпи сооружались из разных материалов: часть курганов — из валунов, которые приносились с берега Чарыша (курган 22), другая часть объектов составлялась из плитняка, добываемого поблизости у скальных выходов (курган 4), при строительстве одного объекта (курган 26) использовались как плитняк, так и валуны. Некоторые насыпи имели крепиду из более крупных валунов, сооружались в несколько этапов. Погребальные конструкции представлены как каменными ящиками (курган 28), так и деревянными камерами (курган 22). Погребальный обряд характеризуется трупоположением, головой на В (курган 26), ЮЮВ (курганы 22 и 4), Ю (курган 28). В кургане 4 зафиксировано парное захоронение, причем один умерший был похоронен на спине со слегка согнутыми в коленях ногами, а второй — по обряду вторичного захоронения: умерший, судя по костям, хранился на стороне, после разрушения мягких тканей кости были компактно уложены в могилу с сохранением положения головой на ЮЮВ, так же как и первый погребенный. Присутствуют захоронения человека в сопровождении погребения коня (курган 22) и без него (курганы 4, 26 и 28). Таким образом, на могильнике Усть-Тёплая представлены объекты, в которых нашли отражение классические каноны пазырыкского погребального обряда (курганы 3, 22) и объекты со значительными особенностями: каменный ящик, вторичные захоронения, насыпи из плитняка, восточная и южная ориентация погребенного, ЮВ ориентация умерших. Курганы с различными признаками имели определенные планиграфи­ 155 ческие особенности. Так, курганы 3 и 22 с классическими пазырыкскими признаками составляли северную цепочку, ориентированную по линии ЮЗ–СВ, в нее входит и наиболее крупный нераскопанный курган 1. Объекты с восточной ориентацией умершего (курган 26), с каменным ящиком (курган 28) составляли южную планиграфическую группу. Она представляла цепочку, вытянутую по линии ЮЗ–СВ к югу от курганов 1, 3, 4, 22. Погребальный инвентарь из классических пазырыкских курганов представлен: керамическими сосудами, бронзовым вотивным кинжалом, железными ножами, бронзовыми гривнами с об­ моткой из золотой фольги, бронзовым зеркалом, остатками головного убора с орлами в скифском стиле, выполненными из золотой фольги и др., — в целом отражает относительно высокий социальный статус погребенных. Сопроводительный инвентарь в южной планиграфической группе представлен более скромно. В основном это керамические сосуды, обломок бронзового ножа, костяные наконечники стрел и накладки на лук. Выявленная вариативность погребальной практики может быть связана с различным социальным статусом погребенных, возможно, более поздним по времени созданием курганов южной планиграфической группы. Также стоит отметить, что Северный Алтай являлся пограничной территорией, где происходили процессы взаимодействия различных родовых групп «пазырыкцев» с северными степными соседями, что также могло отра­ зиться на особенностях погребальной практики. Грушин и др., 2022 — Грушин С.П., Шульга П.И., Фрибус А.В. Некоторые итоги и перспективы исследования памятника Усть-Теплая в Северном Алтае // Изучение древней истории Северной и Центральной Азии: от истоков к современности: Тез. Междунар. науч. конф., посвящ. 300-летию экспедиции Д.Г. Мессершмидта / Отв. ред. В.И. Молодин; Правительство Респ. Хакасия. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2022. С. 173–175. Грушин и др., 2023 — Грушин С.П., Степанова Е.В., Фрибус А.В. Пазырыкский головной убор из могильника Усть-Тёплая (Северный Алтай) // Записки ИИМК РАН. 2023. № 29. С. 156–165. Дашковский, 2020 — Дашковский П.К. Исследование кургана раннего этапа пазырыкской культуры на могильнике Ханкаринский Дол в Северо-Западном Алтае: хронология и атрибуция артефактов // АЭАЕ. 2020. № 1 (48). С. 85–94. Шульга, 2001 — Шульга П.И. О «пирамидках» скифского времени на реке Чарыш // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных 156 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии территорий (Материалы Годовой сессии Института археологии и этнографии СО РАН. Декабрь 2001 г.). Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2001. Т. VII. C. 485–489. Шульга и др., 2001 — Шульга П.И., Шульга Н.Ф. Аварийные раскопки в 2000 г. на могильниках Усть-Теплая и Гиле­ во-10 // Сохранение и изучение культурного наследия Алтайского края. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2001. Вып. XII. C. 85–92. Шульга, Демин, 2021 — Шульга П.И., Демин М.А. Курганы Сентелека. Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2021. 188 с. New research of Pazyryk culture complexes in Northern Altai Sergey P. Grushin4, Alexey V. Fribus5 The research of the Ust-Teplaya burial mound (Northern Altai) was carried out by an expedition of Altai and Kemerovo State Universities in 2020–2022. In the course of the work, objects from different periods of ancient history were studied, most of them were the fences of the Afanasievo culture of the 32th– 28th centuries BC and the mounds of the Pazyryk culture of the 5th–3rd centuries BC. Funeral structures of the Pazyryk culture are distinguished by a wide variety in the design of burial mounds, inter-grave structures, as well as in the features of the funeral rite. This variation in funeral practice may be related both to the borderline nature of the territory under consideration, where the processes of interaction of various ancestral groups of the Pazyryk people with their northern steppe neighbors took place, and to the peculiarities of the social status of the buried people. Keywords: Northern Altai, Early Iron Age, Pazyryk culture, funeral rite 4 5 Sergey P. Grushin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5404-6632. Alexey V. Fribus — Institute for the History of Material Culture of the RAS, 18A Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 191181, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-3208-0319. 157 От Восточного Тянь-Шаня до Алтая: новая гипотеза о происхождении пазырыкской культуры1 Му Цзиньшань2 Аннотация. Вопрос о происхождении пазырыкской культуры всегда волновал ученых. В отличие от предыдущих исследований в данной статье предложен новый ракурс и сделан акцент на роли памятников раннего железного века в формировании пазырыкской культуры в регионе Восточного Тянь-Шаня Синьцзяна. При сравнительном анализе расположения человеческих костей, техники изготовления ворсового ковра и татуировок раскрывается многоуровневая связь между могильником Янхай и пазырыкской культурой. Совокупность данных, включая результаты датировки, указывает на вероятное влияние населения могильника Яньхай на носителей пазырыкской культуры. Ключевые слова: Алтай, Восточный Тянь-Шань, пазырыкская культура, могильник Янхай https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.157-159 Пазырыкская1культура2— одна из самых известных археологических культур евразийской степи, датируемая VI–III вв. до н.э. Вопрос о происхождении пазырыкской культуры всегда волновал научное сообщество; существует множество точек зрения, которые сводятся к трем основным: гипотезы южного происхождения, гипотезы переднеазиатского происхождения и гипотезы синкретичного происхождения (Кокорев, 2020). Как показывают раскопанные материалы, каждая из вышеперечисленных точек зрения имеет свои обоснованные моменты, и они не являются взаимоисключающими. По сути, Алтай с древности был местом мультикультурализма, и формирование пазырыкской культуры может быть результатом миграции, взаимодействия и интеграции нескольких этнических групп. Проведенный анализ керамической посуды пазырыкской культуры (кувшинов, расписной керамики и керамики с ушками) продемонстрировал, что регионом ее происхождения является Восточный ТяньШань Синьцзяна. Это указывает на то, что некоторые мигранты из Восточного Тянь-Шаня могли быть интегрированы в пазырыкскую культуру (Му Цзиньшань, 2023). Учитывая такие предпосылки, мы должны обратить особое внимание на роль археологических памятников из восточного Тянь1 2 Исследование выполнено за счет гранта Национального фонда социальных наук Китая (проект No 24CKG020). Му Цзиньшань — Центр исследований археологи­ ческого сотрудничества Шелкового пути (Китай), № 1, пр. Сюэфу, Район Чанъань, Сиань, 710127, КНР; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7463-9638. Шаня Синьцзяна в изучении вопроса формирования пазырыкской культуры. В данной статье мы рассмотрим могильник Янхай. Могильник Янхай расположен в пустыне Гоби Турфанской котловины (吐鲁番盆地), в 2,5 км к ЮВ от с. Янхай, пос. Туюгоу (吐峪沟乡), уезд Шаньшань (鄯善县). Поскольку могильники расположены в сухой пустыне, человеческие кости, кости животных и другие погребальные предметы в них сохранились в относительно хорошем состоянии. Это предоставляет хорошие материалы для изучения взаимосвязи между археологическими памятниками Восточного Тянь-Шаня Синьцзяна и пазырыкской культуры. Также был опубликован подробный отчет о могильнике Янхай, вышедший в 2019 г. в трех томах, в котором представлена полная информация о 521 могиле на могильнике Янхай с результатами междисциплинарных исследований таких объектов, как человеческие кости, шерстяной текстиль, кости животных, растения и состав металлов (Управление по вопросам культурного наследия г. Турфан и др., 2018). Развитие могильника Янхай обычно делится на несколько этапов, и разные ученые предлагали различные схемы, основанные на типах погребальных обрядов и погребального инвентаря (Шао Хуэйцю, 2020). Учитывая все результаты исследований, формирование могильника Янхай можно условно разделить на четыре этапа. Первые два этапа развития могильника Янхай датируются XI в. до н.э. — VI в. до н.э., т.е. раньше, чем появилась пазырыкская культура. Сходство между первыми двумя этапами могильника Янхай и пазырыкской культурой отражается в различных признаках. В качестве примера мы взяли положение человеческих костей, технологию изготовления седель- 158 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии ных одеял и татуировки, чтобы продемонстрировать связи между ними на различных уровнях. Характерная черта погребального обряда пазырыкской культуры заключается в том, что погребенные уложены с подогнутыми ногами, головой на восток. Такой погребальный обряд появился в Алтае внезапно, не является местной традицией, и его трудно найти в соседних регионах, таких как Минусинская котловина, Тува, Западная Монголия, Восточный Казахстан. Однако аналогичный погребальный обряд преобладает в могильнике Янхай, особенно на первых двух этапах его формирования. Из статистических данных видно, что доля погребений с подогнутыми ногами достигала 83% на первом этапе, затем в конце второго этапа сократилась до 14,9% (Сунь Шаоцин, 2020). Иными словами, резкое сокращение числа погребений с подогнутыми ногами в могильнике Янхай около VI в. до н.э. может свидетельствовать об исходе населения или серьезном демографическом сдвиге. Изменение погребального обряда в мо­гильнике Янхай хронологически совпадает с распространением захоронений с подогнутыми ногами в пазырыкской культуре. Такая синхронность позволяет предположить, что это население могло участвовать в формировании пазырыкских традиций. Пазырыкский ворсовой ковер, ранее считавшийся самым древним из сохранившихся ковров, был обнаружен в 5-ом Пазырыкском кургане и да­ тирован концом V в. до н.э. (Руденко, 1953). В предыдущих исследованиях, как правило, высказывались предположения, что этот ворсовой ковер имеет сильное влияние традиций, возможно, с Иранского плато, из Армении или Центральной Азии. Мы согласны с тем, что стиль оформления этого ворсового ковра характерен для указанных регионов, но при определении происхождения ткани также необходимо учитывать технику ткачества, которая, как правило, более стабильна, чем стиль оформления. В частности, ткачество ворсового ковра из 5-ого Пазырыкского кургана идентично ткачеству семи ворсовых ковров, обнаруженных в могильнике Янхай. В обоих случаях для завязывания узла на головке ворсового ковра использовался «турецкий узел», также известный как «симметричный узел» (Управление по вопросам культурного наследия г. Турфан и др., 2018). Согласно исследованиям, все могилы могильника Янхай, в которых зафиксированы седельные одеяла, выполненные в такой технике, относятся к ран­ нему периоду, т.е. к IX –VI вв. до н.э. Это позволяет предположить, что данная техника плетения была популярна в Восточном Тянь-Шане раньше, чем на территории проживания представителей пазырыкской культуры. Татуировки являются хорошо известным элементом культурной традиции как в могильнике Янхай, так и в пазырыкской культуре. Татуировки пазырыкской культуры прекрасно сохранились благодаря многолетней мерзлоте. В отличие от этого, татуировки на могильнике Янхай фрагментарны: пять татуировок, все из которых расположены на руках похороненных людей, имеют простые мотивы и относятся к более раннему периоду функционирования, в основном к этапу I и началу этапа II. Различия в степени сложности татуировок этих двух культур могут быть связаны с условиями хранения, датировкой или с тем, что пазырыкская культура имела очень разнообразное происхождение и испытывала влияния других культур. Однако, несмотря на эти различия, мы обнаружили некоторые общие темы, в частности, присутствие татуировок рыб (Управление по вопросам культурного наследия г. Турфан и др., 2018), что может указывать на сходство в духовной сфере. Что касается погребального обряда, то все похороненные люди с татуировкой уложены с подогнутыми ногами, головой на восток, что еще больше указывает на близость традиций в ритуалах духовной культуры похороненных в Янхае и представителей пазырыкской культуры. Фактически сходство между первыми двумя этапами формирования могильника Янхай и пазырыкской культурой отражается в различных признаках, таких как керамическая посуда, круговые вихревые узоры, роговые сосуды и их имитации, одежда и татуировки, а также различные типы конского убора, этнический состав и т.д. Да­ тировка первых двух этапов могильника Янхай явно более ранняя, чем пазырыкской культуры, и более вероятно, что сходство обусловлено влиянием населения Восточного Тянь-Шаня на носителей пазырыкской культуры. Кокорев, 2020 — Кокорев Ф.В. К вопросу о происхождении пазырыкской культуры горного Алтая (библиографический очерк) // Материалы 58-й Международной научной студенческой конференции. 10–13 апреля 2020 г. МНСК-2020. Новосибирск: Изд.-полиграф. Центр НГУ, 2020. С. 47–48. Му Цзиньшань, 2023 — Му Цзиньшань. Керамическая посуда из погребальных памятников пазырыкской III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования культуры скифо-сакского времени: комплексные исследования и реконструкции: Дис. … канд. ист. наук: 5.6.3. Барнаул, 2023. 734 c. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Сунь Шаоцин, 2022 — Сунь Шаоцин. 孙少轻.新疆洋海墓 地研究 (Изучение могильника Янхай (Синьцзян)) // 考古学集刊 (Археологический журнал). 2022. № 2. C. 105–165 (на кит. яз.) Управление по вопросам культурного наследия г. Турфан и др., 2019 — Управление по вопросам культурного 159 наследия г. Турфан и др. 吐鲁番市文物局, 新疆文物考 古研究所, 吐鲁番学研究院, 吐鲁番博物馆. 新疆洋海墓 地 (Могильник Янхай (Синьцзян)). Пекин: вэньу чубаньшэ, 2019. 979 c. (на кит. яз.) Шао Хуэйцю, 2018 — Шао Хуэйцю. 邵会秋.新疆史前时期 文化格局的演进及其与周邻文化的关系 (Эволюция доисторической культурной модели Синьцзяна и ее связь с культурой соседей). Пекин: кэсюэ чубаньшэ, 2018. 452 c. (на кит. яз.) Towards a new hypothesis on the origin of the Pazyryk culture: from the Eastern Tian Shan to Altai Mu Jinshan3 Archaeologists have long been interested in the origin of the Pazyryk culture. Unlike previous studies, this study changed this perspective. It focuses on the role of Early Iron Age monuments in the formation of the Pazyryk culture in the Eastern Tien Shan region of Xinjiang. Using examples of the placement of human bones, the technique of making pile carpets, and the practice of tattoos, this article reveals a multilevel relationship between the Yanhai burial ground and the Pazyryk culture. Combined with the dating results, the connection between them is more likely to be influenced by the population of the Yanhai burial ground and the population of the Pazyryk culture. Keywords: Altai, Eastern Tian Shan, Pazyryk culture, Yanhai burial ground 3 Mu Jinshan — Collaborative Research Centre for Archaeology of the Silk Roads (China), No. 1, Xuefu Ave., Chang'an District, Xi'an, 710127, China; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7463-9638. 160 Северный ареал пазырыкской культуры на Горном Алтае А.П. Бородовский1 Аннотация. Распространившаяся во второй половине I тыс. до н.э. на всей территории Горного Алтая пазырыкская археологическая культура прошла длительный период адаптации, который отразился в сложении ее локальных вариантов. Своеобразие северных пазырыкских памятников проявляется в незначительной представительности сопроводительных захоронений с конем по сравнению с южным ареалом этого культурного образования. Не менее важной особенностью является отсутствие на территории горной долины Нижней Катуни элитарных курганов значительных размеров, как определенных «центров» расселения локальных групп населения. Ключевые слова: Северный Алтай, скифское время, пазырыкская культура, социальная организация, адаптация, локальная специфика https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.160-163 Северный1Алтай, включая горную долину Нижней Катуни, является пограничной территорией распространения носителей пазырыкской археологической культуры Горного Алтая (рис. 1). Количество выявленных и исследованных курганов пазырыкской культурной принадлежности (Майма-IV, XIX, Барангол-1, 2, 4; Чултуков Лог-1, 2, Манжерок-12, Талда, Каянча) на территории горной долины Нижней Катуни вполне сопоставимо с погребальными комплексами этого времени на Средней Катуни (Кирюшин и др., 2003; Кирюшин, Степанова, 2004). Радиоуглеродное датирование поликультурных захоронений носителей быстрянской, пазырыкской, кара-кобинской культурных традиций на некрополе Чултуков Лог-1 позволяет установить последовательность существования, а также их взаимодействие. Для датированных по 14С каракобинских курганов № 8, 111, 114 и 115 (MKL-2723 2430±60 л.н.; MKL-2524 2280±70 л.н.; MKL-2526 2190±80 л.н.; ALT/HB/49 2460±30 л.н.; MKL-2720 2550±90 л.н.) Чултукова Лога-1 общий хронологический интервал их бытования соответствует периоду с 843 по 51 г. до н.э. Время существования пазырыкских курганов № 9, 112, 118, 122, 123 (MKL-1915 2300±60 л.н.; MKL-2525 2310±80 л.н.; ALT/HB/48 2293±26 л.н.; MKL-2527 2065±80 л.н.; MKL-2721 2020±80 л.н.; MKL-2722 1 Андрей Павлович Бородовский — Институт архео­логии и этнографии СО РАН, пр. Академика Лаврентьева, д. 17, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; е-mail:

; ORCID: 0000-0002-6312-1024. 2160±70 л.н.) укладывается в более поздний временной промежуток с 591 г. до н.э. по 138 г. н.э. Такие данные могут соотноситься с ранее выдвинутыми гипотезами о более раннем, автохтонном существовании кара-кобинской культуры и более поздним существовании пазырыкской культуры в Горном Алтае (Кубарев, Шульга, 2007. С. 13–16). Следует также заметить, что общая хронология пазырыкских курганов (№ 9, 112, 118, 122, 123) Чултукова Лога-1, имеющих радиоуглеродные датировки, соответствует всему периоду бытования этой культурной традиции в Горном Алтае. Это лишний раз подтверждает предположение о распространении и существовании носителей пазырыкской культуры на всей территории горного региона, вследствие чего в дальнейшем стало возможным формирование локальных вариантов. Региональное своеобразие северного локального варианта пазырыкской культуры на территории горной долины Нижней Катуни по материалам барангольского некрополя (Барангол-1, 2, 4) достаточно отчетливо проявляется в особенностях хозяйствования. Для хозяйства раннего железного века Северного Алтая характерно сочетание как общих особенностей скотоводческой экономики (разнообразие стад мелкого рогатого скота), так и явного своеобразия, связанного с более значительным удельным весом земледелия. Именно этим занятием объясняется широкое распространение кариеса в выборке из барангольского некрополя. В свою очередь, распространение кариеса у скотоводов степных и лесостепных районов Сибири в раннем железном веке обнаруживает существенные межгрупповые различия (Кошкин, 1974. С. 60– 62; Медникова, 2005. С. 256–289; Мерфи, 2001. С. 140; III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования Рис. 1. Горная долина Нижней Катуни в районе с. Манжерок (Майминский район, Республика Алтай), как часть Северного Алтая. Археологические памятники раннего железного века Fig. 1. The mountain valley of the Lower Katun River near the village of Manzherok (Maiminsky District, Altai Republic), as part of the Northern Altai. Early Iron Age sites 161 162 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Чикишева, 2003. С. 76; Ражев, 2009. С. 326). Наиболее высокие частоты этого заболевания (10,6% зубов) отмечались в долине Средней Катуни (Тур, Рыкун, 2011). У «пазырыкцев» Юго-Восточного Алтая кариес встречался относительно редко (1,8% зубов). В лесостепных районах Верхнего Приобья частота его была существенно выше, чем в степных, однако ниже, чем на Средней Катуни (Там же). Новые данные, полученные при изучении материалов из барангольского некрополя, показывают, что эпицентром распространения зубного кариеса в раннем железном веке являлась горная долина Нижней Катуни. Здесь не только общая частота кариеса достигает максимальных значений, но и в отличие от Средней Катуни сокращается разрыв в заболеваемости мужской и женской части населения (Бородовский, Тур, 2015). Количество скота на территории горной долины Нижней Катуни традиционно было несравнимо меньшим в сравнении с более южными и северными остепненными пространствами. Косвенно о таких особенностях может свидетельствовать значительно меньшее количество погребений с лошадьми в пазырыкских погребениях Северного Алтая. С социальной точки зрения особое внимание следует обратить на то, что в горной долине Нижней Катуни практически полностью отсутствуют большие элитные курганы пазырыкской культуры. Наличие престижных и явно обозначающих социальное доминирование элитарных погребальных комплексов к югу от этой территории фиксируется по правому и левому берегам р. Катунь от с. Аюла (курганная группа Аюла) и между с. Эликманар и с. Чемал в урочище Барантал (одиночный курган Боронтал-1). На более удаленной территории северо-западного Алтая в составе некрополей рядового населения (Ханкаринский Дол) выявлены единичные захоронения региональной элиты (курган 30) (Дашковский, 2022). Тогда как в горной долине Нижней Катуни в обширных некрополях, состоящих из «рядовых» курганов пазырыкской принадлежности (Барангол-1, 2, 4; Чултуков Лог-1, 2; Манжерок-12; Талда; Каянча), такие элитарные погребальные комплексы вообще не представлены. Следует также отметить, что во всех нижнекатунских захоронениях пазырыкской культуры имеется достаточно представительный комплект сопроводительного инвентаря, включая престижные, импортные предметы. Если еще учесть абсо- лютную неограбленность ряда погребальных комплексов (Чултуков Лог-1, 2; Барангол-1, 2, 4), это дает определенное представление об «обеспеченности» такого населения, в сравнении носителями пазырыкской культурной традиции на более южных территориях Горного Алтая. Этот факт, позволяет выдвинуть предположение о явном своеобразии социальной структуры населения пазырыкского времени горной долины Нижней Катуни. Следует отметить, что в более поздний этнографический период для Северного Алтая были зафиксированы специфические социальные структуры. В частности, алтайское население в этом регионе по русским письменным источникам в начале XVII в. (ясачные книги) имело явное отличие своей социальной организации. Во-первых, на этой территории отсутствовали социально-политические объединения типа улуса и отока. Во-вторых, волости практически совпадали с родами (сёоками). В-третьих, с 20-х гг. XVII в. фиксировались относительно большие объединения, в состав которых входило несколько волостей. Однако эти этнотерриториальные объединения не превышали уровня аймаков. При этом в XVII в. у других кочевых народов АлтаеСаянской горной страны социальная структура имела свои особенности по сравнению с населением Северного Алтая с преобладающим оседлоземледельческим хозяйством (Екеев, 1975. С. 13–14). Такое социальное своеобразие, зафиксированное уже по данным поздних письменных источников, вполне соответствует одному из основных принципов исторической интерпретации, когда объяснение культурного феномена соотносится с тем, что происходило ранее (Там же. С. 106). Поэтому, близкие формы социальной организации по археологическим данным горной долины Нижней Катуни, возможно, начали формироваться на территории Северного Алтая еще в древности, начиная с эпохи ранних кочевников (вторая половина I тыс. до н.э.). Бородовский, Тур, 2015 — Бородовский А.П., Тур С.С. Барангольский некрополь пазырыкской культуры в горной долине нижней Катуни (антропологический аспект) // АЭАЕ. 2015. Т. 43, № 3. С. 128–141. Дашковский, 2022 — Дашковский П.К. Погребение региональной элиты на могильнике пазырыкской культуры Ханкаринский Дол (Северо-Западный Алтай) // АЭАЕ. 2022. Т. 50, № 2. С. 71–80. Екеев, 1975 — Екеев Н.В. Алтай: история и культура (избранные труды). Горно-Алтайск: Горно-Алт. тип., 2015. 472 с. III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования Кирюшин, Степанова, 2004 — Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф. Скифская эпоха Горного Алтая. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2004. Ч. III: Погребальные комплексы скифского времени Средней Катуни. 292 с. Кирюшин и др., 2003 — Кирюшин Ю.Ф., Степанова Н.Ф., Тишкин А.А. Скифская эпоха Горного Алтая. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2003. Ч. II: Погребально-поминальные комплексы пазырыкской культуры. 234 с. Кошкин, 1974 — Кошкин Г.А. Распространение кариеса у людей тагарской культуры // ИЛАИ. 1974. Вып. 5. С. 60–62. Кубарев, Шульга, 2007 — Кубарев В. ., Шульга П.И. Пазырыкская культура (курганы Чуи и Урсула). Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2007. 282 с. Медникова, 2005 — Медникова М. Б. Палеоэкология Цен­ тральной Азии по данным антропологии // Антропо­ экология Центральной Азии / Отв. ред. Т.И. Алексеева. М.: Научный мир, 2005. С. 256–289. Мерфи, 2001 — Мерфи А. М. Обзор результатов палеопатологического анализа погребений скифского периода на могильнике Аймырлыг (Тува) // АВ. 2001. Вып. 8. С. 125–150. 163 Ражев, 2009 — Ражев Д. И. Биоантропология населения саргатской культуры. Екатеринбург: Ин-т истории и археологии УрО РАН, 2009. 492 с. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Тур, Рыкун, 2011 — Тур С. С., Рыкун М. П. Заболеваемость зубным кариесом среди населения Алтая скифского времени // Экология древних и традиционных обществ: Сборник докл. конф. Тюмень: ИПОС РАН, 2011. Вып. 4. С. 341–344. Чикишева, 2003 — Чикишева Т. А. Население Горного Алтая в эпоху раннего железа по данным антропологии // Население Горного Алтая в эпоху раннего железного века как этнокультурный феномен: происхождение, генезис, исторические судьбы (по данным археологии, антропологии, генетики) / В.И. Молодин, В.М. Воевода, Т.А. Чикишева и др.; отв. ред. В.И. Молодин. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2003. Гл. 2. (Интеграционные проекты СО РАН; Вып. 1). The northern area of the Pazyryk culture in the Altai Mountains Andrey P. Borodovskiy2 Spread in the second half of the 1st millennium BC throughout the entire territory of Gorny Altai — the Pazyryk archaeological culture underwent a long period of adaptation, which was reflected in the formation of its local variants. The peculiarity of the Northern Pazyryk archaeological sites is manifested in the insignificant representativeness of the accompanying burials with a horse in comparison with the southern area of this cultural formation. An equally important feature is the absence of elite mounds of considerable size in the territory of the mountain valley of the Lower Katun River as certain “centers” of local population groups. Keywords: Northern Altai, Scythian period, Pazyryk culture, social organization, adaptation, local specifics 2 Andrey P. Borodovskiy — Institute of Archaeology and Ethnography of the Siberian Branch of the RAS, 17 Acad. Lavrentyev Ave., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-6312-1024. 164 Новые находки из кургана 5 могильника Пазырык (полевая консервация и вопросы реставрации) Н.А. Васильева1 Аннотация. В работе рассматриваются находки, обнаруженные во время доследования центральной могильной ямы кургана 5 могильника Пазырык в 2018–2019 гг. Дано краткое описание сохранности обнаруженных материалов и основные этапы полевых консервационных работ, проведенных с ними. Ключевые слова: Алтай, пазырыкская культура, мокрые органические археологические материа­ лы, полевая консервация https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.164-166 Материалы1могильника Пазырык2 (Улагаский р-н, Республика Алтай), продолжающие восхищать представителей разных поколений исследователей и ценителей кочевой культуры, не перестают раскрывать тайны о ремесле, искусстве, погребальном обряде, исторических связях древних кочевников, обитавших на территории Горного Алтая в скифское время. Первые раскопки кургана 5 могильника Пазырык были проведены С.И. Руденко в 1949 г. (Руденко, 1953). В 2017 г. археологические исследования Пазырыкского могильника возобновились (Konstantinov et al., 2022). В этот год в центральной могильной яме был заложен шурф, где обнаружены детали конструкции. От них отобрали несколько фрагментов археологической древесины для диагностирования их степени сохранности и проведения экспериментальной работы по консервации (Васильева и др., 2020). В 2018 г. начато доследование центральной погребальной ямы (Konstantinov et al., 2022). В процессе раскопок обнаружены изделия из органических материалов. Часть находок законсервирована в полевых условиях. В 2019 г. доследование могильной ямы завершено, тогда же было обнаружено большинство рассматриваемых предметов. На полевой сезон 2019 г. пришелся и наибольший объем работ, связанный как с извлечением археологического материала, так и с полевой камеральной обработкой (Там же). 1 2 Наталия Анатольевна Васильева — Государ­ ственный Эрмитаж, Дворцовая наб., д. 34, Санкт-Петербург, 190000, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5926-6984. Памятник датируется серединой III в. до н.э. (Алексеев и др., 2005. С. 80). Условия залегания Сохранность многочисленных и разнообразных изделий из органических материалов в кургане 5 могильника Пазырык связана с их условиями залегания и конструктивными особенностями памятника, о чем подробно писал С.И. Руденко (1953). Во время проведения доследования в 2018– 2019 гг. погребальная яма (размерами 8,25×6,65 м и глубиной ~4 м) периодически наполнялась талой водой, которая сочилась из-под каменной насыпи. По мере углубления раскопа, температура мокрого грунта понижалась от +8°С до 0°С, водородный показатель менялся от 9,4 до 7,8. На уровне 4-го венца у восточной стены сруба в грунте появились прозрачные кусочки льда, на уровне 3-го венца толщина льда была до 0,3 см, он уже был зернистый. Ниже этого уровня начался сильно промерзший грунт, который находился за наружными стенами сруба и заполнял всю внутреннюю площадь сруба на глубину трех венцов. Оттаивание происходило естественным образом. Сохранность Среди пазырыкских изделий, хранящихся в Эр­ митаже, есть те, которые сохранились почти без изменений, пережив при этом и смену условий, и неоднократный демонтаж. Есть и другие — они были порваны льдом на фрагменты, деформированы массой мерзлой земли и каменного перекрытия и многие из них еще ждут изучения, реставрации и реконструкции. Такие же характеристики применимы и для находок 2018–2019 гг. Они были мокрыми, плотными, часть из них фрагментирована и деформирована. Виды материалов находок, обнаруженных при доследовании памятника: древесина, береста, кора лиственницы, луб, рог оленя, войлок, шерстяные III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования ткани и нити, кожа, конский волос, мумифицированные остатки коня, бумага, металл. Кроме того, встречались предметы, изготовленные из разных материалов: древесины и бересты, древесины и кожи, древесины и металла. Преобладающим материалом является древесина. По размерам находки можно разделить на ми­ ниатюрные (до 10 см), средние (от 10 до 50 см), большемерные (от 50 см до 2 м), крупногабарит­ ные (от 2 м и более). В хронологическом отношении определены три группы изделий: 1) скифского времени; 2) оставшиеся от проведения раскопок в 1949 г.; 3) скифского времени, переиспользованные археолога­ ми в 1949 г. Полевая консервация Для полевой консервации и организации временного хранения в Пазырыкской археологической экспедиции была оборудована отдельная палатка. Она находилась в лагере экспедиции, удаленном от самого памятника примерно на 1 км. Первичная консервация проводилась непосредственно у самого раскопа. Она включала подъем изделия в монолите грунта или без него, удаление крупных загрязнений, упаковку. Все работы с внешним срубом проводились вблизи раскопа. Среди изделий из оленьего рога найдены несколько фрагментов со следами обработки, инструменты типа проколки, тесла и мотыг. Все они были мокрыми, сильно загрязненными, тяжелыми по весу и плотными при пальпации. В полевых условиях роговые предметы очищены от загрязнений, обработаны антисептиком и просушены. Изделия из кожи представляли собой обрывки упругих крученых шнуров (шириной от 1,3 см до 3 см, толщиной 0,3–0,5 см) и узлов, иногда крепившиеся к деревянным деталям повозки. Изделия сохранили упругость и пластичность, усадки при высыхании не наблюдалось. В поле проведено удаление загрязнений. Многочисленные обрывки белого, черного и цветного войлока, включая аппликации, находили смятыми в комках мокрой промерзшей глины. Непростой задачей стало извлечение монолитов войлока из раскопа, которые затем разбирались в по­ левой лаборатории. В результате удалось увидеть форму и цвет войлочных фрагментов, отверстия от швов. Стало очевидно, что часть из них являются утраченными аппликациями изображения сфинкса, другие относятся к конскому убранству. 165 В большом количестве находили обрывки бересты. Она лежала между бревнами и на их торцах. Несколько обрывков берестяных листов найдено вместе с фрагментами лыкового шнура. При обнаружении они были мокрыми, мягкими, плотно лежащими в промерзлом грунте. Консерва­ ционные работы с берестяными находками удалось полностью осуществить в полевых условиях. Среди многочисленных деревянных предметов, относящихся к скифскому времени, найдены фрагменты от бляшек конской упряжи, инструменты (лопата, колотушка), детали повозки, внешний сруб. Все деревянные изделия были мокрыми, плотными, сильно загрязненными. На многих наблюдались трещины, потертости, утраты по краям. Они были очищены от загрязнений, обработаны антисептиком и герметично упакованы (Васильева и др., 2020). Наибольший объем консервационных работ проведен с внешним срубом погребального сооружения (размерами 7,0×3,9×2,3 м; 10 венцов; лиственница сибирская (Larix sibirica)) кургана 5 могильника Пазырык. Сохранность этой постройки отличается от сохранности внутреннего сруба, представленного на постоянной экспозиции Го­судар­ственного Эрмитажа. Хорошо сохранились венцы с третьего по восьмой. Наибольшему разрушению подверглись нижние и верхние венцы, на них большое число отлупов, утрат верхнего слоя. В по­ ле для создания условий замедленной сушки и пред­отвращения растрескивания верхнего слоя древесины, поверхность всех бревен несколько раз обработана водными растворами высокомолекулярных полиэтиленгликолей. В декабре 2019 г. во дворе Национального музея им. А.В. Анохина (Горно-Алтайск) осуществлена сборка сруба согласно его изначальной конструкции. Сейчас он находится на специально изготовленном поддоне, в собранном положении, с зафиксированным верхом, в продуваемой непромокаемой палатке (Васильева и др., 2022). Сушка сруба завершена, требуется укрепление некоторых деталей, что целесообразно проводить при перемещении постройки в комнатно-сухие условия. Сохранность конструкции контролирует С.М. Киреев, главный хранитель Национального музея им. А.В. Анохина. Консервация мокрых органических археологических находок в поле возможна с предметами небольшого размера, за исключением деревянных. Любые мокрые деревянные изделия требуют более 166 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии длительной консервации, которая может быть начата в поле и завершена в лабораторных условиях. Часть находок, обнаруженных в 2018–2019 гг., являются деталями или фрагментами уже экспонируемых предметов, например, повозки, узды, ковра, что поднимает ряд вопросов, связанных не только с демонтажем и новой сборкой, но и переосмыслением самих изделий и их функций (Новоженов и др., 2024). Алексеев и др., 2005 — Алексеев А.Ю., Боковенко Н.А., Васильев С.С., Дергачев В.А., Зайцева Г.И., Ковалюх Н.Н., Кук Г., Ван дер Плихт Й., Посснерт Г., Семенцов А.А., Скотт Е.М., Чугунов К.В. Евразия в скифскую эпоху: радиоуглеродная и археологическая хронология. СПб.: Б.и., 2005. 290 с., 173 ил. Васильева и др., 2020 — Васильева Н.А., Степанова Е.В., Мыльников В.П., Слюсаренко И.Ю., Константинов Н.А. Полевая консервация мокрых органических находок во время доследования Пятого Пазырыкского кургана в 2019 году // Музейныя здабыткi: Материалы II Междунар. науч.-практ. конф., Брест, 12–13 ноября 2020 г. / Редкол.: А.В. Митюко и др. Брест: Брестская тип., 2020. С. 256–267. Васильева и др., 2022 — Васильева Н.А., Степанова Е.В., Константинов Н.А., Киреев С.М., Мыльников В.П., Слюсаренко И.Ю., Кундо Л.П. Сохранение внешнего сруба из кургана 5 могильника Пазырык в 2019 году // Материалы Междунар. науч.-практ. конф. «Реставрация и реконструкция объектов историко-культурного наследия», приуроченной к 70-летию известного худож­ ника-реставратора, заслуженного деятеля Республики Казахстан — Крыма Алтынбекова, 2 декабря, 2022 г. Алматы: Қазақ университеті, 2022, С. 35–41. Новоженов и др., 2024 — Новоженов В.А., Алтынбеков К., Степанова Е.В. Новые реконструкции колёсного транспорта из Пазырыкских курганов (предварительное сообщение) // Қазақстан археологиясы. 2024. № 4 (26). С. 101–125. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Konstantinov et al., 2022 — Konstantinov N., Slyusarenko I., Mylnikov V., Stepanova E., Vasilieva N. Results of repeated study of the frozen tomb of the Fifth Pazyryk Barrow in the Altai Mountains (Russia): 70 years after first excavations // Archaeological Research in Asia. 2022. Vol. 32. P. 1–8. The discovery of new artefacts from the barrow 5 Pazyryk burial mound (field conservation and restoration issues) Natalia A. Vasilyeva3 Thе paper describes the findings from the investigation of the central grave pit of the barrow 5 Pazyryk burial mound, conducted between 2018 and 2019. It provides an overview of how the materials were preserved and the key stages of the field conservation work carried out on them. Keywords: Altai, Pazyryk culture, wet organic archaeological materials, field conservation 3 Natalia A. Vasilyeva — The State Hermitage Museum, 34 Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 190000, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-5926-6984. 167 Два предмета вооружения из пазырыкского кургана памятника Яломан-III в Центральном Алтае: археологический контекст и рентгенофлюоресцентный анализ1 А.А. Тишкин2 Аннотация. Изучение Яломанского археологического микрорайона в Центральном Алтае и документирование обнаруженных погребально-поминальных памятников позволили выявить серию курганных групп пазырыкской культуры. На одной из них, получившей обозначение «Яломан-III», были проведены раскопки. Несмотря на существенные разрушения при ограблении кургана № 1, в ходе исследований удалось зафиксировать особенности внутримогильной конструкции, а также обнаружить практически в первоначальном положении кинжал и чекан. Впервые публикуются результаты рентгенофлюоресцентного анализа этих изделий из цветного металла. Ключевые слова: Алтай, Яломанский археологический микрорайон, Яломан-III, пазырыкская культура, кинжал, чекан, рентгенофлюоресцентный анализ https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.167-170 В120032г. экспедицией Алтайского государственного университета под руководством автора публикации осуществлялись археологические раскопки в Центральном Алтае на памятнике ЯломанIII, который находится на четвертой надпойменной террасе вблизи места впадения р. Большой Яломан в Катунь. Расстояние от него на ЮВ до моста на Чуйском тракте составляет ~800 м, а до с. Большой Яломан на ЮЗ — ~10 км. Указанный памятник входит в состав Яломанского археологического микрорайона и по характерным планиграфическим особенностям отнесен к пазырыкской культуре (Тишкин и др., 2004. С. 94). Исследовались два кургана (№ 1 и 2) цепочки, состоявшей из четырех объектов (Тишкин, Дашковский, 2003. С. 495–496). К западу от этой микрогруппы зафиксированы кольцевые поминальные выкладки, а к востоку от кургана № 1 — крупная стела. Основная цель данной работы — представить археологический контекст обнаруженных в ограбленной могиле кургана № 1 двух предметов вооружения (кинжала и чекана) из цветного металла и результаты их рентгенофлюоресцентного анализа. 1 2 Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ (проект № 22-18-00470-П «Мир древних кочевников Внутренней Азии: меж­ дисциплинарные исследования материальной культуры, изваяний и хозяйства»). Алексей Алексеевич Тишкин — Алтайский госу­ дарственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. Стоит отметить, что раскопанный объект имеет отдельные особенности в рамках изученной погребальной обрядности населения пазырыкской культуры. Курганная насыпь диаметром около 8 м и высотой до 0,4 м была сложена в один слой камней. Ее периметр оформлен в виде кольцевой выкладки (крепиды). В центральной части объекта выделялась западина, под которой обнаружена могила размерами 2,45×2,2 м, ориентированная длинной осью по линии ЮВ–СЗ. На дне могильной ямы (глубиной до 2,02 м) находился частично поврежденный деревянный ящик, продольные стенки которого оказались обложены камнями (рис. 1, 1). Внутри конструкции обнаружено погребение, частично разрушенное при ограблении. Судя по ко­стям ног, сохранившим первоначальное положе­ ние, умерший мужчина в возрасте 55–60 лет3 был уложен на правом боку, в «скорченном» положении и ориентирован головой на ЮВ (рис. 1, 1, 2). Несмотря на грабительское проникновение, в могиле найден характерный погребальный инвентарь (рис. 1, 1/1–4, 2). Кинжал из цветного металла (рис. 1, 3а) с остатками деревянных ножен (рис. 1, 3б, в), вероятнее всего, сполз с бедра (рис. 1, 2), где он располагался при соответствующем креплении (Кубарев, Шульга, 2007. Рис. 73; 74). Развал керамического сосуда обнаружен у северной стенки ящика в верхней половине погребаль3 Определение к.и.н. С.С. Тур, зав. кабинетом антропологии МАЭА Алтайского государственного университета (Барнаул). 168 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Рис. 1. Результаты исследования кургана № 1 на памятнике Яломан-III: 1 — план разрушенной могилы (1 — кинжал; 2 — чекан; 3 — нож и кости овцы; 4 — сосуд в обломках); 2 — фото сохранившейся части человеческого скелета; 3 — кинжал из цветного металла с остатками деревянных ножен; 4 — фрагменты железного ножа; 5 — чекан из цветного металла с остатками деревянной рукояти Fig. 1. Results of the study of burial mound No. 1 at the Yaloman-III site: 1 — plan of the destroyed grave (1 — dagger; 2 — pickaxe; 3 — knife and sheep bones; 4 — vessel in fragments); 2 — photo of the preserved part of a human skeleton; 3 — dagger made of non-ferrous metal with remnants of a wooden scabbard; 4 — fragments of an iron knife; 5 — pickaxe made of non-ferrous metal with remnants of a wooden handle ной камеры (рис. 1, 1/4). Рядом находились кости от мелкого рогатого скота (курдючная часть овцы?) и фрагменты железного ножа хозяйственного назначения (рис. 1, 4). По всей видимости, они лежали на деревянном блюде, которое не сохранилось (рис. 1, 1/3). Чекан из цветного металла с де­ревян­ ной рукоятью (рис. 1, 5) был прикреплен к поя­су с левой стороны боевой частью назад, о чем свидетельствует место его обнаружения (рис. 1, 2). Сопроводительное захоронение лошади отсутствовало. Деревянный ящик формировался из досок (рис. 1, 1). Внешние размеры этой внутримогильной конструкции составляют: длина — 2,3 м; ширина — 1,15 м; высота — 0,5 м (внутреннее III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования пространство — 2,0×1,0×0,5 м). Поперечные доски вставлялись в пазы продольных. После снятия костей человека на нетронутом участке обнаружился деревянный пол. Для ксилотомического, дендрохронологического и радиоуглеродного анализов автором публикации были отобраны образцы от сохранившейся древесины. Предметы вещевого комплекса, обнаруженные в кургане № 1 могильника ЯломанIII (хранятся в МАЭА Алтайского государственного университета (кол. № 183)) дали основания для отнесения этого объекта ко второй половине V — IV в. до н. э. (Тишкин, Дашковский, 2003. С. 497). Эти данные не противоречат впервые публикуемым результатам радиоуглеродного анализа двух образцов, который осуществлялся в 2015 г. жидкостно-сцинтилляционным методом с помощью cпектрометра-радиометра Quantulus в Томском центре коллективного пользования СО РАН4. Калибровка радиоуглеродной даты в календарный возраст производилась с помощью программы OxCal 3. Первый образец (ИМКЭС-14С791) был взят от доски с южной стенки погребального ящика: радиоуглеродная дата — 2437±63; календарный возраст (калибровочные значения) — по 1δ (68%) 760–400 ВС, по 2δ (95%) 770–400 ВС. Второй образец (ИМКЭС-14С792) отбирался от доски северной стенки ящика. Полученные показатели оказались близки предыдущим: радиоуглеродная дата — 2410±65; календарный возраст — по 1δ (68%) 760– 390 ВС, по 2δ (95%) 770–390 ВС. Как показали дендрохронологический и ксилотомический анализы, существенное удревнение связано с тем, что доски, изготовленные из лиственницы (Larix sibirica), имели сердцевину дерева и были относительно широкими (Быков и др., 2003. С. 287). В данной ситуации есть смысл ориентироваться на поздние границы указанных обширных хронологических диапазонов. С помощью рентгенфлюоресцентного спектрометра «INNOV-Х SYSTEMS» ALPHA SERIESTM (модель Альфа-2000, производство США) осуществлялось тестирование двух вышеуказанных предметов вооружения. Кинжал (рис. 1, 3) представляет собой вполне типичное оружие ближнего боя, но, вероятно, в уменьшенном виде5. Размеры изделия: длина — 4 5 Аналитик — к.т.н. Г.В. Симонова. Все приводимые измерения сделаны электронным штангенциркулем. 169 18,8 см; клинок с вытянуто-ромбическим сечением (рис. 1, 3б) — 10,72 см; прямое брусковидное перекрестие — 0,78 см; прорезная рукоять — 6,5 см; прямое брусковидное навершие — 0,8 см; ширина клинка в центре — 2,16 см (ближе к перекрестию — 2,3 см); толщина по нервюрам, выделенным с двух сторон по центру, — ~0,5 см. Острие и лезвия имеют следы заточки. Размеры перекрестия: длина — 3,2 см; ширина — 0,78 см; толщина — 0,4–0,6 см. С одной стороны его показан более узкий в центре выступ (шириной 0,5 см). Рукоять представлена двумя стержнями с неровными краями (шириной 0,47 см и толщиной 0,35 см в центре), между которыми имеется свободное пространство вытянутоовальной формы размерами 6,16×0,75 см. Данная конструкция шириной в среднем 1,7 см позволяла дополнительно использовать кожаную оплетку или деревянную обкладку. Навершие в определенной мере повторяет форму перекрестия (длина — 3,2 см; ширина — 0,8 см; толщина — 0,55–0,61 см (с окислами)). Кинжал отливался одним приемом в двухсторонней форме, о чем свидетельствуют местами сохранившиеся следы литейного шва (в частности, с одной из сторон перекрестия). В настоящее время он покрыт окислами разной мощности и цветовой гаммы. Тестирование такой поверхности на клинке у перекрестия позволило получить длинный поэлементный ряд: Cu (медь) — 97,24%; As (мышьяк) — 1,64%; Sb (сурьма) — 0,55%; Sn (олово) — 0,22%; Ni (никель) — 0,18%; Fe (железо) — 0,09%; Pb (свинец) — 0,08%. Также исследовалось навершие кинжала, покрытое светло-зелеными окислами: Cu — 91,61%; As — 7,2%; Sb — 0,65%; Sn — 0,23%; Fe — 0,14%; Ni — 0,09%; Pb — 0,08%. Далее дважды в разных местах изучался участок, механически освобожденный от коррозии на одной из сторон клинка. Исследование его прибором выявило следующие показатели: 1) Cu — 97,38%; As — 2,05%; Sn — 0,23%; Ni — 0,19%; Pb — 0,15%; 2) Cu — 97,84%; As — 1,9%; Ni — 0,19%; Pb — 0,07%. Они свидетельствуют об использовании при плавке мышьяковой меди с разными рудными примесями. Дополнительно изучался участок навершия, освобожденный от поверхностных окислов. Получены схожие результаты: Cu — 97,65%; As — 1,83%; Sn — 0,36%; Ni — 0,16%. Найденный чекан (рис. 1, 5) также является уменьшенной копией. Его длина составляет 12,35 см, из которых на боевую часть (боек) приходится 6 см, на втулку — 2,1 см, на обух — 4,25 см. Общая форма изделия изогнутая. Стержень бойка 170 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии диаметром 0,89 см у втулки постепенно сужается до 0,7 см (рис. 1, 5а, б), а на окончании имеет утолщение и хорошо оформленную четырехгранную ударную часть длиной 1,47 см и диаметром у основания ~0,9 см (рис. 1, 5в). Внешняя форма втулки — подромбическая, размерами 2,3×2,0 см, шириной 1,1 см и толщиной 0,35–0,59 см (рис. 1, 5в). Внутри нее сделано отверстие овальной формы размерами 1,23×1,12 см (вверху) и 1,32×1,2 см (внизу) для деревянной рукояти. Обух короткий, но толще по сравнению с бойком (рис. 1, 5а, б). Он тоже мог выполнять боевую функцию, о чем свидетельствует увеличение диаметра (от 0,88 до 1,14 см) и заостренное окончание. Изделие также отливалось в двухсторонней форме, о чем свидетельствуют хорошо видимые следы литейного шва (особенно в нижней части). Ретгенофлюоресцентным спектрометром сначала тестировалась окисленная поверхность чекана. Зафиксирован следующий поэлементный ряд: Cu — 93,3%; As — 2,7%; Pb — 1,83%; Sn — 0,91%; Sb — 0,78%; Bi (висмут) — 0,27%; Ni — 0,14%; Fe — 0,07%. Затем дважды в разных местах исследовался участок на окончании обуха, механически освобожденный от коррозии: 1) Cu — 97,7%; As — 1,92%; Ni — 0,2%; Sn — 0,18%; 2) Cu — 97,78%; As — 1,7%; Sn — 0,21%; Ni — 0,21%; Pb — 0,1%. Они также демонстрируют сплав мышьяковой меди с разными естественными примесями. Не исключено, что найденные уменьшенные копии кинжала и чекана изготовлялись в одной мастерской и при использовании одного и того же сплава. Представленные результаты рентгенофлюоресцентного анализа дополняют ранее полученные данные о цветном металле, используемом населением пазырыкской культуры (Хаврин, 2007), и обозначают необходимость расширения дальнейших исследований. Быков и др., 2003 — Быков Н.И., Быкова В.А., Горбунов В.В., Тишкин А.А. Дендрохронологический и ксилотомический анализ древесины с Яломанского археологического комплекса // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / Отв. ред.: А.П. Деревянко, В.И. Молодин. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2003. Т. IX, ч. 1. С. 286–288. Кубарев, Шульга, 2007 — Кубарев В.Д., Шульга П.И. Пазырыкская культура (курганы Чуи и Урсула). Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2007. 282 с. Тишкин, Дашковский, 2003 — Тишкин А.А., Дашковский П.К. Исследование памятников пазырыкской культуры на Чинетинском и Яломанском комплексах в Горном Алтае // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / Отв. ред.: А.П. Деревянко, В.И. Молодин. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2003. Т. IX, ч. 1. С. 494–497. Тишкин и др., 2004 — Тишкин А.А., Горбунов В.В., Матренин С.С. Яломанский археологический микрорайон в Горном Алтае // Археологические микрорайоны Северной Евразии / Отв. ред. С.С. Тихонов. Омск: ГарантПромРесурс, 2004. С. 93–97. Хаврин, 2007 — Хаврин С.В. Металл памятников пазырыкской культуры из курганов Чуи и Урсула // Кубарев В.Д., Шульга П.И. Пазырыкская культура (курганы Чуи и Урсула). Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2007. С. 278–281. Two items of weaponry from the Pazyryk burial mound at the Yaloman III site in Central Altai: archaeological context and X-ray fluorescence analysis6 Аlexey A. Tishkin7 The study of the Yaloman archaeological microdistrict in Central Altai and the documentation of the burial and memorial sites discovered there have revealed a series of burial mound groups belonging to the Pazyryk culture. Excavations were carried out at one of them, designated “Yaloman-III”. Despite significant damage caused by the looting of burial mound No. 1, the research managed to record the features of the internal structure of the tomb and discover a dagger and pickaxe in their original positions. The results of X-ray fluorescence analysis of these non-ferrous metal artefacts are being published for the first time. Keywords: Altai, Yaloman archaeological microdistrict, Yaloman-III, Pazyryk culture, dagger, pickaxe, X-ray fluorescence analysis 6 The research was carried financial support from the Russian Science Foundation (project No. 22-18-00470-П “The World of Ancient Nomads of Inner Asia: Interdisciplinary Studies of Material Culture, Sculptures and Economy”). 7  Alexey A. Tishkin — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0002-7769-136X. 171 Изучение С.И. Руденко пазырыкских щитов1 А.А. Тишкин (мл.)2 Аннотация. С.И. Руденко внес существенный вклад в изучение пазырыкских щитов. В его монографиях «Культура населения Горного Алтая в скифское время» (1953) и «Культура населения Центрального Алтая в скифское время» (1960) подробно описываются найденные изделия защитного вооружения. Сергей Иванович дополнил сведения М.П. Грязнова о щитах, найденных в Первом Пазырыкском кургане. Такие же артефакты, обнаруженные им в Первом Туэктинском кургане, значительно расширили знания о культуре древних кочевников. Все целые щиты и найденные фрагменты хранятся в Государственном Эрмитаже и Бийском краеведческом музее им. В.В. Бианки. Ключевые слова: С.И. Руденко, Алтай, щит, Пазырык, Туэкта, кочевники https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.171-173 История1изучения2памятников пазырыкской общности началась в 1865 г. и продолжается до сих пор в России, Казахстане, Монголии и Китае. Первые раскопки на Алтае, проведенные В.В. Радловым (Радлов, 1989), выявили богатую культуру древних кочевников благодаря сохранности в мерзлоте органических материалов. Из-за ранее принятой методики раскопок Большой Катандинский и Большой Берельский курганы доисследовались в совет­ ское время (Гаврилова, 1957; Сорокин, 1969). Раскопки в Центральном Алтае крупного Шибинского кургана начались только спустя более 60 лет после работ В.В. Радлова. В 1927 г. по поручению С.И. Руденко молодые археологи М.П. Грязнов и М.Н. Комарова исследовали ограбленное «княжеское» погребение. Несмотря на наличие мерзлоты и нетронутых 16 лошадей, воинские щиты не были обнаружены. В дальнейшем значимые археологические результаты были получены экспедициями С.И. Руденко на памятниках Пазырык, Туэкта, Башадар и др. В 1929 г. раскапывался Первый Пазырыкский курган с каменной насыпью диаметром 47 м и высотой 2,2 м (Грязнов, 1950. С. 13). В центре фиксировалась грабительская яма, но деревянные внутримогильные сооружения и многие предметы сохранились благодаря образовавшемуся льду. В се1   Исследование выполнено за счет гранта РНФ (проект № 22-18-00470-П «Мир древних кочев­ ников Внутренней Азии: междисциплинарные исследования материальной культуры, изваяний и хозяйства»). 2   Алексей Алексеевич Тишкин (мл.) — Алтайский государственный университет, пр. Ленина, д. 61, Барнаул, 656049, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0009-0005-2788-4824. верной части могилы были захоронены 10 лошадей с седлами и уздечками (Там же. С. 20–24). У коней под номерами 8 и 9 оказались щиты из деревянных палочек, вставленных в прорези тонкого кожаного полотна, что напоминало тканое плетение (Там же. С. 30–31, 63, табл. X). В результате поверхность этих изделий имела простые геометрические узоры. По мнению М.П. Грязнова, щиты, притороченные к седлу и находившиеся отдельно без другого оружия, использовались редко, предназначались для рукопашного боя и, вероятно, они изготавливались специально для погребения, но отражали особенности боевого оружия (Там же). Позднее информация о щитах была существенно дополнена руководителем экспедиции С.И. Руденко. В монографии «Культура населения Горного Алтая в скифское время» дано подробное описание конструкции щитов из Первого Пазырыкского кургана (Руденко, 1953. С. 262). Они имели прямоугольную форму (размерами 36×28 см), состояли из тонкой кожи и 34–35 выструганных круг­лых палочек, вставленных в прорези, создавая орнамент из ромбов (Там же. Табл. LXXXVII). Края кожи загибались и закреплялись. На обратной стороне находилась широкая петля из ремня. Щиты всегда были привязаны к седлам с правой стороны. Второй Пазырыкский курган, раскопанный в 1947–1948 гг., имел внутримогильную конструкцию, схожую с предыдущим объектом (Там же. С. 34). Над погребальной камерой располагалось более 10 слоев бревен, покрывавших в том числе захоронения лошадей. Кони лежали на глубине 0,7 м (Там же. С. 365). При двух седлах найдены щиты из кожи и палочек, аналогичные обнаруженным в Первом Пазырыкском кургане. Они имели размеры 37×27 см и следы красной краски. 172 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии С.И. Руденко (1948. С. 18–19) связывал эти находки с оборонительным вооружением скифских воинов. В Третьем Пазырыкском кургане обнаруже­ны щиты другого типа — большие (размерами 69×53 см) с дугообразным верхним краем, которые состояли из тщательно выструганных палочек диаметром ~1 см, переплетенных кожей, дополнительно скрепленных двумя поперечными планками (Руденко, 1953. С. 263; Cunliffe, 2019. P. 247). По мнению С.И. Руденко, такие изделия типичны для скифского оборонительного вооружения и аналогичны изображенным щитам на золотом гребне из кургана Солоха (Манцевич, 1987. С. 58–59). Четвертый Пазырыкский курган имел каменную наброску (диаметром 24 м и высотой 1,5 м) с грабительским углублением. В могильной яме обнаружена погребальная камера размерами 3,75×2,14 м с истлевшими бревнами потолка. В северной части от нее были захоронены лошади. Там найдены остатки двух щитов, которые аналогичны изделиям из курганов № 1 и 2 (Руденко, 1953. С. 371). Пятый Пазырыкский курган отличался отсутствием щитов (Там же. С. 374–375). В настоящее время щиты, найденные при раскопках курганов на памятнике Пазырык, хранятся в Государственном Эрмитаже и требуют дальнейшего изучения, включая определение кожи, краски, породы древесины и технологии изготовления. В 1960 г. вышла монография С.И. Руденко, где были представлены результаты раскопок, проведенных в 1950–1954 гг. на территории Центрального Алтая. Туэктинское могильное поле расположено на левом берегу р. Урсула, у с. Туэкта. Крупный курган с мерзлотой имел диаметр 68 м и высоту 4,1 м (Руденко, 1960. С. 96). В ограбленной погребальной камере лежали седла, к которым, вероятно, привязывались щиты. Также обнаружен хорошо сохранившийся деревянный щит. Всего найдено не менее шести щитов, пять из которых аналогичны изделиям из памятника Пазырык. Из щитов на кожаной основе хорошо сохранились два, от других остались только части палочек и фрагменты кожи (Там же. С. 111). Целый щит представляет собой полотно кожи размерами 56×51 см, на котором было сделано около тысячи прорезей длиной 8 мм, в которые вставлялись 56 палочек, создавая одинаковый орнамент с обеих сторон (Там же. С. 122). Орнамент включал крест внутри квадрата, ряды крестов по краям и треугольники, заполненные диагональными полосами красного, зеленого и желтого цветов. Свободные края кожи оказались загнуты вовнутрь, прошиты ремешками и крупными стежками. Впервые был найден щит из цельного дерева размерами 50×42 см с гладкой наружной стороной и орнаментированной внутренней, имитирующей кожаный щит с палочками. Орнамент имитировал конструкцию из кожи и 37 палочек шириной ~1 см. По краям щита имелись узкие кромки и широкие бортики с вырезанным декором (Там же. С. 123). Это подтверждает то, что для древних кочевников Алтая типичными являлись кожаные щиты, а не деревянные. По данным С.И. Руденко (Там же. С. 111), в Первом Туэктинском кургане найдено не менее пяти предметов защитного вооружения из кожи и палочек. Разрозненные остатки хранятся в Государственном Эрмитаже. Среди них есть 25 целых палочек (инв. № 2179/962), формирующих часть щита размерами 47×25 см с красным зигзагообразным орнаментом, а также обломки древков и фрагменты кожи (инв. № 2179/961). Для выяснения числа щитов при участии автора был реализован предварительный эксперимент. На бумажное полотно размерами 49×46 см выкладывались сохранившиеся части от 289 палочек. В результате удалось заполнить две заготовки (одну полностью, вторую наполовину). Среди палочек выделяются маркеры щитов: с отверстием для ремешка, с отпечатками загиба кожи, различающиеся следы орнамента. В 1966 г. из Государственного Эрмитажа в Бийский краеведческий музей им. В.В. Бианки были переданы артефакты из Первого Туэктинского кургана, включая два щита (ОФ 5243 и ОФ 5244). Один из них (размерами 44×33 см) был выставлен в витрине «Пазырыкская культура Алтая», второй (размерами 40,3×23,5 см), состоящий из 29 палочек, находился в фондах. Проведенный анализ показывает, что в Первом Туэктинском кургане было не менее семи предметов защитного вооружения. С.И. Руденко сыграл ключевую роль в изучении пазырыкских щитов. Его экспедиции и исследования значительно расширили понимание культуры и военного дела древних кочевников Алтая, оборонительное вооружение которых было представлено исключительно щитами. Исследователь не только обнаружил и описал такие изделия, но и провел их детальный анализ, что позволило установить особенности конструкции, орнамента III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования и использования. Благодаря его усилиям, щиты были сохранены и переданы в музеи для изучения и экспонирования. Гаврилова, 1957 — Гаврилова А.А. Раскопки второго Катан­ динского могильника // СА. 1957. Вып. XXVII. С. 250–268. Грязнов, 1950 — Грязнов М.П. Первый Пазырыкский курган. Л.: Изд-во ГЭ, 1950. 92 с. Манцевич, 1987 — Манцевич А.П. Курган Солоха. Публикация одной коллекции. Л.: Искусство, 1987. 144 с. Радлов, 1989 — Радлов В.В. Из Сибири: Страницы дневника. М.: Наука, 1989. 749 с.: ил., карты. Руденко, 1948 — Руденко С.И. Результаты работ экспедиции Института истории материальной культуры Ака- 173 демии наук СССР в 1947 г. Предварительное сообщение. Л.: Изд-во ГЭ, 1948. 64 с. + XXIX табл. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Руденко, 1960 — Руденко С.И. Культура населения Центрального Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. 360 с., 128 табл. Сорокин, 1969 — Сорокин С.С. Большой Берельский курган. Полное издание материалов раскопок 1895 и 1959 гг. // Труды ГЭ. Т. X. Культура и искусство народов Востока. Л.: Советский художник, 1969. Вып. 7. С. 208–236. Cunliffe, 2019 — Cunliffe В. The Scythians: Nomad Warriors of the Steppe. Oxford: University Press, 2019. 400 p. Sergey I. Rudenko’s study of the Pazyryk shields3 Aleksey Al. Tishkin (Jr.)4 Sergey I. Rudenko made a significant contribution to the study of the Pazyryk shields. His monographs “Culture of the Population of Altai Mountain in Scythian Time” (1953) and “Culture of the Population of Central Altai in Scythian Time” (1960) describe in detail the items of protective armour found. Sergey Ivanovich supplemented Mikhail P. Gryaznov’s information about the shields found in the First Pazyryk barrow. The same artefacts found by him in the First Tuekta barrow significantly expanded the knowledge about the culture of ancient nomads. All the whole shields and the fragments found are kept in the State Hermitage Museum and the Biysk Museum of Local Lore named after V.V. Bianki. Keywords: Sergey I. Rudenko, Altai, shields, Pazyryk, Tuekta, nomads 3 4 The research was conducted with funding from the Russian Science Foundation (project No. 22-18-00470-П). Aleksey A. Tishkin (Jr.) — Altai State University, 61 Lenin Ave., Barnaul, 656049, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0009-0005-2788-4824. 174 Сопоставление изобразительных образов из Пазырыка с Келермесом и кладом из Виташково в Польше Л.С. Марсадолов1 Аннотация. В статье рассматриваются изобразительные образы на сакральных артефактах I тыс. до н.э., найденных в разных регионах Евразии. Широко известные памятники Пазырык на Алтае, Келермес на Кубани и Виташково в Польше относятся к различным хронологическим периодам. Анализ сакральных изображений на татуировке вождя и снаряжении коней из Пазырыка, на зеркале из Келермеса и на предметах вооружения из Виташково позволяет поставить вопрос об отражении на них общих евразийских календарных идей. Зодиакальные календарные представления нашли широкое распространение в разных регионах Евразии на протяжении более 4 тысяч лет — с эпохи бронзы и до современности. Ключевые слова: археология, Алтай, Кубань, Польша, пазырыкская культура, зодиак https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.174-178 Введение. Древние1кочевники Евразии в своей изображениями (рис. 1, 1), наиболее важным предповседневной и ритуальной деятельности посто- ставляется не только анализ изображений по отянно испытывали влияние изменений окружаю- дельным секторам, но и общий синтез круговой щей их природной обстановки. Это вызывало композиции на зеркале. Через точку восхода солннеобходимость согласования хозяйственных, со- ца весной, отмеченную верхней «стрелкой», проциально-демографических ритмов с сакральными, ходит линия равноденствия со сценой борьбы двух природными, небесными явлениями и неизбежно близнецов с грифоном. Переход от весны к ле­ту приводило к идее создания календаря. Переходные представлен деревом с листвой и мирно идущей временные межсезонья кочевники старались при- хищной львицей (Марсадолов, 2013). В нижней вязать к переломным астрономическим точкам — части сектора изображено спокойно лежащее кодням весеннего и осеннего равноденствия, а так- пытное животное — баран/овен = символ весны. же летнего и зимнего солнцестояния. Образ быка в точке заката повернут головой в Анализ основных артефактов. Кратко проана- сторону лежащего барана в точке восхода, а на лизируем ряд сакральных изобразительных об- небе весеннее созвездие Быка/Тельца также слеразов, созданных в различных регионах Евразии, дует за созвездием Барана/Овна. День осеннего в разное время и переданных в разных по составу равноденствия 22 сентября соответствовал на небе материалах. Для анализа автором были выбраны участку между созвездиями Девы и Весов. Дева в изображения на ряде сакральных артефактов статичной позе и разведенными в стороны руками, (рис. 1): 1) на зеркале из Келермеса на Кубани, вто- напоминает Весы, на которых в равновесии удеррая половина VII в. до н.э. (Галанина, 2006); 2) на живают двух хищников кошачьей породы. Основпредметах из клада Виташково/Феттерсфельде ными приметами перехода от зимы к весне являв Польше, рубеж VI–V вв. до н.э. (Топал, 2020); 3) на ются прилет птиц с юга и выход медведя после татуировке вождя из Второго Пазырыкского кур- спячки. гана и на снаряжении коней из Первого ПазырыкНа зеркале наблюдается чередование мирных ского кургана на Алтае, вторая половина V в. до н.э. и агрессивных сцен: весна борется с зимой (близ(Руденко, 1953; Грязнов, 1950). нецы с грифоном), ранняя весна мирно переходит На келермесском зеркале, украшенном восе- в лето (львица с бараном) до высшей летней точмью накладками из электра с разнообразными ки (лев с быком), лето мирно переходит в осень (кабан, дева с пантерами), а зима полна ожидания весны и т.д. 1 Леонид Сергеевич Марсадолов — На пластинах из клада Виташково в Польше Государственный Эрмитаж, Дворцовая наб., д. 34, изображены семантически интересные и сложные Санкт-Петербург, 197000, Российская Федерация; композиции (рис. 1, 2, 3), разные аспекты которых е-mail:

; неоднократно рассматривались во многих работах. ORCID: 0000-0002-0480-2225. III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования 175 Рис. 1. Рисунки объектов с изобразительными образами: 1 — серебряное зеркало с восемью наклад­ ками из электра, найденное в Келермесе на Кубани; 2–4 — пластины из электра клада Виташково в Польше; 5–7 — образы на седлах коней из Первого Пазырыкского кургана на Алтае; 8, 9 — рисунки «зодиакального» человека (8 — на татуировке вождя-жреца из Второго Пазырыкского кургана; 9 — на средне­ вековой гравюре); 9/A–D — календарные образы Барана=Весны, Льва=Лета, Козла и Рыбы=Зимы на сакральных объектах. По материалам разных авторов, прорисовано и составлено Л.С. Марсадоловым (ссылки на источники иллюстраций — см. в тексте) Fig. 1. Drawings of objects with pictorial images: 1 — a silver mirror with 8 eight electric overlays, found in Kelermes in the Kuban; 2–4 — plates from the electrum of treasure Vitashkovo in Poland; 5–7 — images on the saddles of horses from First Pazyryk kurgan in Altai; 8, 9 — drawings of the “zodiac” person (8 — on the tattoo of the leader-priest from Second Pazyryk kurgan; 9 — in medieval engraving); 9/A–D — calendar images of Aries/Ram=Spring, Leo=Summer, Capricorn and Pisces=Winters on sacred objects. Based on materials from various authors, drawn and compiled by Leonid S. Marsadolov (references to sources of illustrations — see text) 176 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Зоообразы на пластине в виде крупной рыбы, с од­ ной стороны, семантически частично близки к изо­ бражениям на зеркале из Келермеса (рис. 1, 1), а с дру­гой стороны, появляются новые образы — Водолея и Рыб. На пластине в виде четырех больших кругов оппозиционно по отношению друг к дру­гу представлены попарно молодые и взрослые леопарды, а также сцены преследования и противостояния копытных животных и хищников. Зоо­ образы середины I тыс. до н.э. на предметах из Виташково своеобразно отражали календарные идеи (рис. 2). Во Втором Пазырыкском кургане на Алтае экспедиция С.И. Руденко в 1948 г. обнаружила мумию мужчины с татуировкой. Многие археологи неоднократно изучали связанные с этой татуировкой разные аспекты — стиля изображений, хронологии, социальные, сакральные и этнические проблемы. Изображения реальных и «сверхъестественных» образов на этой татуировке позволяют предполагать, что это была единая сакральная композиция, связанная с общей моделью Мира «пазырыкцев» Алтая, с их зодиакальными и календарными представлениями (Марсадолов, 2021). От созвездия Рыб на правой ноге вождя, через соз­вездия Козерога (колено), Льва (сердце) к соз­ вездию Барана/Овна (на левом плече), через переходные «сверхъестественные» образы, названные автором медиаторами, — таков зодиакальный круг на пазырыкской татуировке (рис. 1, 8). Следует отметить, что на этой татуировке показана одна из ранних «композиций» сакрального «зодиакального» человека, нанесенная на тело вождяжреца. Позднее на многочисленных рисунках из разных регионов мира также нашло отражение образа «зодиакального» человека (рис. 1, 9, 9/A–D). Глубоко символичны и сложны зоообразы на уборах коней из больших курганов в Пазырыке (рис. 1, 5–7), что было рассмотрено во многих работах (Грязнов, 1950; Руденко, 1953; и др.). Например, можно отметить сакральное сходство композиций в виде двух последовательных зодиакальных образов рыбы и овна/барана на предметах из Виташково и Пазырыка (рис. 1, 3, 7, 8), как символов перехода от зимы в образе рыбы к весне в образе барана/овна (рис. 2). Сопоставление календарных зодиакальных си­ стем. Если сравнить изобразительные образы на рис. 1 и рис. 2 с древними и современными календарными системами Евразии, то можно выявить между ними большое сходство. Большинство древ- них зодиакальных знаков-образов совпадают с ны­ не широко распространенными символами 12-месячного западного зодиакального календаря (Марсадолов, 2013), истоки которого уходят в III–II тыс. до н.э. (Емельянов, 1999), а окончательное его формирование многие ученые относят к середине I тыс. до н.э. Если наложить зодиакальные образы келермесского зеркала на карту звездного неба, то можно видеть, что они располагаются вдоль основного «круга» эклиптики, вдоль которого солнце проходит в течение года, что определяет смену временных сезонов. Такие образы как кабан/свинья, тигр, собака и птица (петух) имеют соответствия в часовых и 12-летних календарях народов Востока. Заключение. На евразийской территории в I тыс. до н.э. сформировались сложные сакрально-научные календарные представления, частично отличающиеся региональными особенностями (рис. 2). Изображения на сакральных предметах из Келермеса, Виташково и Пазырыка — это не карты звездного неба, а образное представление об основных небесных созвездиях. Образы копытных и хищников на рассмотренных предметах композиционно расположены по относительному кругу и отражают идею годового и многолетнего календарного цикла у кочевых народов Евразии I тыс. до н.э. В дальнейшем необходимо более детально проанализировать многофигурные композиции у древних кочевников. В целом семантически сложные сакральные композиции на вышерассмотренных артефактах представляют собой слитое в природно-сакральном круговороте единое мифологизированное пространство и время, частично отраженное в форме зодиакально-сезонных календарей. Только к концу I тыс. до н.э. на территории Евразии сложились постоянные основы сакральных представлений о циклическом времени и сформировались близкие зодиакальные системы и календари. Галанина, 2006 — Галанина Л.К. Скифские древности Северного Кавказа в собрании Эрмитажа. Келермесские курганы. СПб.: Изд-во ГЭ, 2006. 80 с. Грязнов, 1950 — Грязнов М.П. Первый Пазырыкский курган. Л.: Изд-во ГЭ, 1950. 92 с. Емельянов, 1999 — Емельянов В.В. Ниппурский календарь и ранняя история зодиака. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999. 272 с. Марсадолов, 2013 — Марсадолов Л.С. Календарные символы на двух культовых предметах из Ольвии и Келерме­ са // Боспорский феномен. Греки и варвары на евра­ III. Пазырыкская культура: открытие и современные исследования Рис. 2. Системы зодиакальных календарных изобразительных образов на объектах из Кубани (Келермес), Польши (Виташково) и Алтая (Пазырык). Прорисовано и составлено Л.С. Марсадоловым Fig. 2. Systems of zodiac calendar images on objects from Kuban (Kelermes), Poland (Vitashkovo) and Altai (Pazyryk). Drawn and compiled by Leonid S. Marsadolov 177 178 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии зийском перекрестке: Материалы междунар. конф. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 386–394. Марсадолов, 2021 — Марсадолов Л.С. «Зодиакальная» татуировка вождя-жреца из кургана Пазырык-2 на Алтае // Археология Северной и Центральной Азии: новые открытия и результаты междисциплинарных исследований / Отв. ред. А.А. Тишкин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2021. С. 265–273. Руденко, 1953 — Руденко С.И. Культура населения Горного Алтая в скифское время. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. 404 с., 76 л. ил. Топал, 2020 — Топал Д.А. Ювелирные изделия клада из Феттерсфельде: в поисках нарратива, автора и адресата // «На одно крыло — серебряная, На другое — золотая...». Сборник статей памяти Светланы Рябцевой / Сост. и отв. ред.: Р.А. Рабинович, Н.П. Тельнов. Кишинэу: Stratum Plus, 2020. C. 469–478 (Библиотека «Stratum»). Comparison of images from Pazyryk with Kelermes and a treasure from Witaszkowo in Poland Leonid S. Marsadolov2 The article examines pictorial images on sacred artifacts of the 1st millennium BC, found in different regions of Eurasia. The well-known monuments of Pazyryk in Altai, Kelermes in Kuban and Vitashkovo in Poland belong to various chronological periods. Analysis of sacred images on the leader’s tattoo and equipping horses from Pazyryk, on a mirror from Kelermes and on weapons from Vitashkovo allows us to raise the question of reflecting common Eurasian calendar ideas on them. Zodiac calendar performances have been widespread in different regions of Eurasia for more than forth thousand years — from the Bronze Age to the present. Keywords: archaeology, Altai, Kuban, Poland, Pazyryk culture, zodiac 2 Leonid S. Marsadolov — The State Hermitage museum, 34 Dvortsovaya Emb., St. Petersburg, 190000, Russian Federation; е-mail:

; ORCID: 0000-0002-0480-2225. 179 IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья 4.1. Проблемы археологии и этноистории Евразии в эпоху бронзы — железном веке Сосуд синташтинской культуры из поселения бронзового века Селек (Южный Урал)1 В.И. Мухаметдинов2, И.И. Бахшиев3 Аннотация. Статья посвящена анализу керамического сосуда синташтинской культуры, обнаруженного на полу постройки поселения эпохи бронзы Селек в Башкирском Зауралье. Исследованный сосуд демонстрирует сочетание характерных для синташтинской керамики морфологических и орнаментальных признаков с традиционной для данной культуры технологией изготовления. Находка подтверждает принадлежность поселения Селек к синташтинско-аркаимскому культурному кругу, расширяя западные границы его распространения до восточных предгорий хребтов Южного Урала. Ключевые слова: Башкирское Зауралье, бронзовый век, синташтинская культура, поселение Селек, гончарство, морфология, технико-технологический анализ https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.179-182 Введение Поселения1эпохи2бронзы3с замкнутой планировкой и концентрическим принципом организации пространства, которые являются одним из ярких культурных признаков носителей синташтинско-аркаимской культурной традиции, на территории Башкирии долгое время не были известны. В конце 1990-х — начале 2000-х гг. в Баш1 Исследование выполнено за счет гранта РНФ, проект № 25-28-01165 «Комплексное исследование системы круглоплановых укрепленных поселений эпохи бронзы Башкирского Зауралья». 2  Вадим Ильдарович Мухаметдинов — Институт этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева УФИЦ РАН, ул. К. Маркса, д. 6, Уфа, 450077, Рос­ сийская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0957-2665. 3  Илшат Интизам оглы Бахшиев — Институт этнологических исследований им. Р.Г. Кузеева УФИЦ РАН, ул. К. Маркса, д. 6, Уфа, 450077, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2083-9543. кирском Зауралье открыты первые такие поселения (Улак-1 и Селек), а с середины 2010-х гг. в регио­ не реализуется комплексная программа поиска и археологического изучения таких объектов (см.: Бахшиев, Насретдинов, 2016; Бахшиев и др., 2018; Nasretdinov et al., 2023). В 2020 г. в результате аэросъемки территории возле оз. Чебаркуль (Абзелиловский р-н Республики Башкортостан) были обнаружены еще три круглоплановых поселения эпохи бронзы — Сибаркуль-1, Сибаркуль-2 и Сибар­ куль-4 (Насретдинов, Габитов, 2025). По своим планировочным особенностям все эти поселения близки памятникам синташтинско-аркаимского круга Южного Зауралья — круговая планировка, наличие выраженного внешнего вала и/или радиальное расположение жилищных впадин. Наличие этих памятников позволяет отодвинуть западную границу ареала распространения традиции сооружения круглоплановых поселений на правобережье р. Урал к предгорьям и межгорным долинам хребтов Ирендык и Крыкты. 180 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Сосуд из поселения Селек метр устья — 23 см; максимальный диаметр тулоПоселение Селек состоит из двух структур — ва — 22,5 см; диаметр дна — 8,5 см. Согласно паракруговой и овальной, выделенных валами высо­той метрам сосуд имеет приземистые пропорции и за до 0,4 м и шириной 12–17 м. Ров (шириной 5 м счет узкого дна и широкого устья приближается и глубиной 0,1–0,2 м) фиксируется лишь у овальной по форме к кубкообразным сосудам синташтинструктуры. За валом круглоплановой части по- ской культуры типа IV.2.2 (Ткачев, Хаванский, 2006. селения ров отсутствует. Особенностью поселения С. 165). У сосуда выделяются острое ребро, слабо Селек является радиальное расположение основ- выпуклое тулово, прямое короткое плечо и слабо ной части жилищных впадин внутри обвалован- отогнутая щека. Губа широкая (7 мм), уплощенная. На рельефе внутренней поверхности в месте переных площадок обеих структур. В 2021 г. был полностью раскопан один котло- хода от плеча к губе четко выделяется внутреннее ван внутри круговой структуры. На исследованной ребро. Дно сосуда плоское, переход от дна к стенке площади в 150 кв.м зафиксированы следы построй- сглаженный. Технология и стилистика орнаментации. Сосуд ки подтрапециевидной формы (длинные стены — ~15 м, а примыкающая к валу стена — 8 м). Южные полностью орнаментирован от придонной части границы жилища прослеживаются нечетко, по- до среза устья. Декорирование производилось скольку уровень пола поднимается из котлована, прокатыванием и, частично, штампованием одним но уверенно выделяются по столбовым ямкам. инструментом с гребенчатой рабочей частью (длина рабочей части — ~20 мм, ширина — 1,5 мм). Площадь постройки составляет ~96 кв.м. Культурный слой памятника, судя по матери- Зубцы квадратной формы. Особенностью орнаалам на исследованной площади, характеризует- ментира является сильная стертость зубцов на ся слабой насыщенностью материальными остат- 12 мм длины рабочей части. На другом участке ками. При средней глубине культурного слоя ~0,5 м, (длиной 8 мм) четко выделяются пять зубцов. Таобнаружено только 10 фрагментов керамики. В ким образом, оттиск представляет собой своеоэтом отношении интерес представляет один раз- бразное сочетание гребенчатого и гладкого элевал сосуда, выявленный на уровне пола в северо- мента. Прокатывание инструментом придает дуговидную форму элементу в большинстве мотивов. западном углу исследованного жилища (рис. 1). Всего в композиции выделяется пять мотивов. Морфологическая характеристика. Сосуд горшковидной формы. Размеры: высота — 14 см; диа- Верхний мотив нанесен на плечо и губу. Он представляет собой чередование узоров из 4–6 элементов, расположенных параллельно друг над другом. Наклон элементов в узорах вправо составляет ~45° от горизонта. Чередование данных узоров с частичным накладыванием друг на друга и с опорой нижних элементов на линию ребра формируют у наблюдателя иллюзию чередования равнобедренных заштрихованных треугольников без правой боковой стороны. Четыре других мотива нанесены на тулово. Второй мотив состоит из чередующихся наклонных влево (на 5–10° от вертикали) линий. Третий — горизонтальная елочка, состоРис. 1. Сосуд из раскопок поселения Селек (Южный Урал) ящая из двух рядов наклонных Fig. 1. Vessel from the excavations of Selek settlement (Southern Urals) линий. Наклон верхнего ряда IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья вправо, нижнего — влево. Ряды смыкаются между собой, образуя хорошо видимое соединение попарно между верхним и нижним элементом, что позволяет отделить этот мотив от соседних. Четвертый и пятый мотивы повторяют третий и также представляют собой горизонтальные елочки. При этом между мотивами есть небольшой (~1 мм) зазор. Технология изготовления. В качестве исходного пластичного сырья при изготовлении сосуда использовалась незапесоченная слабоожелезненная глина. В глину добавлялась тальковая дресва размерами от 0,1 мм до 4 мм. Средняя размерность включений — 0,5–1 мм. Концентрация примеси 1:4 (5). Из органических примесей добавлялся навоз в малой концентрации. Начин сосуда конструировался по донноемкостной программе из лоскутов, наложенных по спиралевидной траектории. Полое тело также было изготовлено спиралевидным лоскутным налепом. Сильная деформация элементов конструирования является косвенным признаком использования формы-модели, на которой формовался сосуд. Внутренняя поверхность сосуда заглажена гребенчатым инструментом, вероятнее всего орнаментиром, которым на сосуд был нанесен декор. Внешняя поверхность была подлощена, будучи в кожетвердом состоянии. Сосуд обожжен в восстановительной атмосфере, после чего было произведено чернение. Поверхности сосуда темно-серого и черного цвета, излом темно-серый. У внешней поверхности есть тонкая (~0,5 мм) прослойка бежевого цвета, перекрытая еще более тонким черным слоем, образовавшимся после чернения. Обсуждение результатов изучения сосуда. Морфологически сосуд с поселения Селек соотносится с одним из наиболее распространенных типов I.1.2, выделенных В.В. Ткачевым и А.И. Хаванским в обобщающей работе, посвященной синташтинской керамике. В Приуралье доля таких сосудов составляет 11,2%, в Зауралье — 12,6% в памятниках потаповского типа — 9,1% (Ткачев, Хаванский, 2006. С. 69). Эти сосуды отличает прямое плечо, высокое тулово и наличие внутреннего ребра. В то же время пропорции высоты к диаметрам дна и устья позволяют реконструировать форму, близкую к кубковидным сосудам типа IV.2.2, представленную тремя сосудами в Синташтинском СМ и Синташтинском СI могильниках (Там же. С. 72). 181 Достаточно редкий орнаментальный мотив для синташтинской посуды — горизонтальная елочка — позволяет проследить аналогии его сочетания с указанными выше типами. Среди таковых преобладает зауральская керамика из могильников Синташтинский CI (Там же. Рис. 32, 6), С II (Там же. Рис. 30, 4) и СМ (Там же. Рис. 33, 5). Примечательно, что один из кубковидных сосудов из могильника Синташтинский СМ также был орнаментирован мотивом «горизонтальная елочка» (Там же. Рис. 61, 2). Что касается технологии изготовления сосуда, то она вполне стандартна для синташтинской посуды Зауралья. Рецепт формовочной массы «глина + тальковая дресва + органика» отмечается в синташтинской керамике от 15 % (могильник Кривое Озеро) до 89 % (курган Халвай 3) (Григорьев, Салугина, 2020. С. 55). Также на памятниках с синташтинской посудой выделяются донно-емкостные начины, изготовленные из лоскутов, наложенных по спиралевидной траектории (Гутков, 2003. С. 314). Выводы Комплексное изучение развала сосуда, обнаруженного in situ на полу сооружения внутри круговой структуры поселения Селек, дает веские основания для уверенного соотношения данного комплекса с носителями синташтинской культурной традиции. Существующие альтернативные интерпретации культурной принадлежности памятника, основанные исключительно на результатах предварительных разведочных работ (см.: Кузнецов, 2021. С. 266), представляются менее обоснованными, что указывает на принципиальную важность исследований поселений широкими площадями, а также необходимость сдержанного подхода к интерпретации небольших по количеству материалов. Бахшиев, Насретдинов, 2016 — Бахшиев И.И., Насретдинов Р.Р. Некоторые итоги исследований 2015–2016 гг. на поселении Улак-1 в Башкирском Зауралье // Историко-культурные процессы на Южном Урале в эпоху поздней бронзы: современные проблемы изучения и сохранения культурного наследия: Всерос. науч.практ. конф., посвящ. 70-летию со дня рожд. Н.Г. Рутто, Уфа, 20 мая 2016 года / Отв. ред. И.И. Бахшиев. Уфа: Диалог, 2016. С. 64–87. Бахшиев и др., 2018 — Бахшиев И.И., Носкевич В.В., Насретдинов Р.Р. Геофизические и дистанционные исследования укрепленного поселения эпохи бронзы Улак-1 в Башкирском Зауралье: соотношение полу- 182 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии ченных данных с результатами археологических раскопок // ПА. 2018. № 3(25). С. 30–44. Григорьев, Салугина, 2020 — Григорьев С.А., Салугина Н.П. Петровская и алакульская керамика поселения Мочи­ ще в Южном Зауралье // РА. 2020. № 2. С. 45–59. Гутков, 2003 — Гутков А.И. Технико-технологический анализ керамики могильника Кривое Озеро // Виноградов Н.Б. Могильник бронзового века Кривое Озеро в Южном Зауралье. Челябинск: Южно-Уральск. кн. изд-во, 2003. С. 311–316. Кузнецов, 2021 — Кузнецов П.Ф. О культурной принадлежности новых памятников эпохи бронзы степного и лесостепного Зауралья // УАВ. 2021. Т. 21. № 2. С. 264–273. Насретдинов, Габитов, 2025 — Насретдинов Р.Р., Габитов Р.Н. Дистанционное выявление и изучение новых круглоплановых поселений эпохи бронзы в башкирском Зауралье // УИВ. 2025. № 1(86). С. 169–179. Ткачев, Хаванский, 2006 — Ткачев В.В., Хаванский А.И. Керамика синташтинской культуры. Орск; Самара: Изд-во ОГТИ, 2006. 180 с. Nasretdinov at al., 2023 — Nasretdinov R.R., Bakhshiev I.I., Gabitov R.N. The Structure and Layout of the Bronze Age Settlement of Selek (The Southern Urals, Russia) // Geoarchaeology and Archaeological Mineralogy-2021. Springer Proceedings in Earth and Environmental Sciences / Eds. N.N. Ankusheva et al. Springer, Cham. 2023. P. 295–303. A vessel of the Sintashta culture from the Bronze Age settlement of Selek (Southern Urals) Vadim I. Mukhametdinov4, Ilshat I. Bakhshiev5 This paper presents an analysis of a ceramic vessel from the Sintashta culture, discovered on the floor of a dwelling at the Bronze Age settlement of Selek, located in the Bashkir part of the Trans-Urals. The vessel exhibits characteristic features of the Sintashta tradition, including its morphological parameters and decorative patterns, confirming the affiliation of the Selek settlement with the Sintashta-Arkaim cultural sphere. Of particular significance is the vessel’s combination of typological attributes with technological characteristics distinctive of the Sintashta culture. This finding supports the need to extend the western boundaries of the Sintashta cultural area to the eastern foothills of the Southern Ural Mountains. Keywords: Bashkir Trans-Urals, Bronze Age, Sintashta culture, Selek settlement, pottery, morphology, technical and technological analysis of ceramics 4  Vadim I. Mukhametdinov — R.G. Kuzeev Institute of Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS, 6 K. Marx St., Ufa, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-0957-2665. 5 Ilshat I. Bakhshiev — R.G. Kuzeev Institute of Ethnological Studies of the Ufa Federal Research Center of the RAS, 6 K. Marx St., Ufa, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2083-9543. 183 К вопросу о типе парных погребений андроновского населения Алтая С.В. Сотникова1 Аннотация. В статье выделяются два типа парных разнополых погребений лицом друг к другу. Первый тип — северный, степной (скотоводческий). Для него характерно захоронение мужчины на левом боку, а женщины — на правом. Этому типу соответствуют одиночные погребения, где все индивиды, независимо от пола, захоронены на левом боку. Второй тип — южный (земледельческий). Для него характерно захоронение мужчины на правом боку, а женщины — на левом. Тот же принцип распространялся и на одиночные погребения. На Алтае, в могильнике Фирсово-XIV андроновские захоронения относятся ко второму (южному) типу. Ключевые слова: Алтай, Средняя Азия, бронзовый век, андроновская культура, парные погребения https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.183-185 В1эпоху бронзы можно выделить два типа парных разнополых погребений лицом друг к другу. Первый тип — северный, степной (скотоводческий). Для него характерно положение мужского скелета на левом боку, а женского — на правом, нередко «в позе объятий». Этому типу соответствуют одиночные погребения, где все индивиды, независимо от пола, захоронены на левом боку. В основном первый тип представлен на могильниках алакульской культуры или смешанных срубноалакульских на Южном Урале, в Северном и Западном Казахстане. Второй тип — южный, земледельческий или земледельческо-скотоводческий. Он распространен в Средней Азии (например, Ранний Тулхарский могильник, Кокча 3), Иране (Шахр-и-Сохте), Пакистане. Для него характерно положение мужского скелета на правом боку, а женского — на левом. Нет захоронений «в позе объятий», погребенные лишь соприкасаются костями ног, кистями рук и лобными костями. Этому типу соответствуют одиночные погребения, где положение погребенного зависит от пола: женщины также захоронены на левом боку, а мужчины — на правом. Для андроновских фёдоровских комплексов юга Западной Сибири парные разнополые захоронения лицом друг к другу не характерны. Обычно представлены одиночные погребения, в кото- 1 Светлана Владимировна Сотникова — Центр архео­ логических исследований, ул. Зверева, д. 29/1, Надым, 629730, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4970-9160. рых как женщины, так и мужчины захоронены на левом боку. В свете вышеизложенного значительный интерес представляют парные фёдоровские погребения могильника Фирсово-XIV на Алтае. Всего на этом могильнике исследовано более 100 андроновских захоронений, однако опубликованы материалы только 27 могил из раскопок 2010–2011 гг. (Погребальный обряд…, 2015. С. 7–19), но и они весьма показательны. Собственно одновременным парным захоронением можно считать только могилу № 7. В ней совершено захоронение двух индивидов лицом друг к другу, женщины — на левом боку, мужчины — на правом. Причем кости погребенных соприкасаются лишь костями ног и кистями рук (Там же. С. 8–9). Основная масса погребений — одиночные захоронения, в которых женщины захоронены на левом боку (могилы № 14, 18, 33, 37, 40, 41), а мужчины — на правом (могилы № 13, 15, 27, 36). Вероятно, эта традиция распространялась и на подростков, так как два подростка захоронены на правом боку (могилы № 42, 44), а один — на левом (могила № 34). Однако определения пола подростков отсутствуют. В то же время все детские погребения совершены на левом боку без учета пола. В целом, как парное захоронение (могила № 7), так и одиночные погребения полностью соответствуют второму, южному типу. Однако андроновские материалы могильника Фирсово-XIV имеют и некоторое отличие от южной традиции, что демонстрируют могилы № 26 и № 29, содержащие разновременные захоронения двух разнополых индивидов. Эти могилы имеют достаточное сходство между собой, в каждом случае скелет одного погребенного имеет хорошую 184 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии сохранность, а второго — плохую (Там же. С. 13–15). погребенному и лицом к стенке ямы. В результаОпределенный интерес представляют плохо со- те оба скелета оказались на левом боку, причем хранившиеся скелеты. основной женский — за спиной подхороненного Исследователи данного могильника сделали мужского. Важно отметить, что обряд перезахоследующие наблюдения относительно мужского ронения останков распространялся как на женскелета из могилы № 29: «Положение погребенно- щин, так и на мужчин. го мужчины можно охарактеризовать как «сильно В южной традиции нет соответствия данному скорченное», однако кости рук и ног были смеще- ритуалу. Как свидетельствуют материалы Раннены так, как если бы их плотно прижали к те­лу го Тулхарского могильника (могилы № 20, 25, 43) и за­фиксировали. В результате позвонки и ребра (Мандельштам, 1968. С. 18–23, 33–35, рис. 8; 11; 22) также оказались перемещены относительно пер- и могильника Кокча 3 (например, могила № 23 — воначального положения… Вероятнее всего, после Итина, 1961. С. 21, 25, рис. 6, 4), на юге также имесмерти тело мужчины было связано или помеще- лись разновременные парные разнополые погрено в мешок и хранилось во временном погребе- бения. Однако кости ранее умершего просто сдвинии…, после частичного разложения связок остан- гались, что лишь частично нарушало их анатоки были подхоронены в данную могилу» (Там же. мический порядок, но при этом традиция С. 23). Факт подхоронения также подтверждается захоронения лицом друг к другу с учетом пола тем, что мужской скелет частично перекрывал (женщина — на левом боку, мужчина — на правом) хорошо сохранившийся женский, и тем, что часть строго сохранялась. Следует принять во внимание, перекрытия над мужским скелетом отсутствовала что у земледельцев Средней Азии традиция скле(Там же. С. 23, 124, рис. 54). повых захоронений имела длительную историю, В могиле № 26, наоборот, хорошо сохранившийв отличие от андроновских скотоводов с их подся мужской скелет перекрывал женский — «чрезвижным образом жизни. Таким образом, в могильвычайно плохой сохранности» (Там же. С. 13), судя нике Фирсово-XIV андроновские захоронения сопо плану, также сильно скорченный, с плотно вершены по второму (южному) типу, однако риприжатыми к телу костями ног и рук (Там же. С. 116, туал, зафиксированный в могилах № 26 и № 29, рис. 46). Поэтому останки женщины тоже можно представлял дальнейшую трансформацию этой рассматривать как перезахоронение. Вряд ли слетрадиции в среде скотоводов. дует однозначно считать это парное погребение Несмотря на некоторое своеобразие, погреразновременным (Там же. С. 13). Останки женщибальный обряд «андроновцев» Фирсово-XIV можны и основной мужской скелет могли быть поно рассматривать как еще одно подтверждение мещены в могилу одновременно или с минимальюжного импульса в сложении андроновских комной разницей во времени. Перезахороненные скелеты в обеих могилах плексов Алтая. Как отмечалось ранее, ряд алтайпомещены спиной к основному погребенному ских металлических украшений из бронзы, золои лицом к стенке ямы. Вероятно, это было общим та и «белого металла» находит близкие аналогии правилом при перезахоронении останков, и на в андроновских памятниках Южного Казахстана них не распространялись ни традиция размеще- и степных Средней Азии (Сотникова, 2022; 2023). ния пар лицом друг к другу, ни традиция захоро- К этому следует добавить антропологические вынения женщины на левом боку, а мужчины — на воды С.С. Тур. На основании изучения краниоскоправом. В могилу № 26 сначала было помещено пических особенностей алтайской группы «андроженское перезахоронение. Скелет положили ли- новцев», она приходит к заключению, что «андроцом к стенке ямы и, как следствие, на правом боку. новское население Алтая имеет сходство с южныЗатем было совершено захоронение мужчины на ми европеоидными группами и этим отличается левом боку, что было обусловлено, вероятно, по- <…> от других территориальных групп андроновложением предыдущего погребенного. В резуль- цев» (Тур, 2011. С. 153). К аналогичным выводам она тате в могиле № 26 скелеты оказались спинами пришла и по результатам одонтологического анадруг к другу. В могиле № 29 сначала, вероятно, лиза (Тур, 2009. С. 235). Таким образом, южный импульс в сложении было совершено одиночное захоронение женщины на левом боку по южному типу. Позже в моги- андроновского населения Алтая подтверждается лу подхоронили мужчину спиной к основному разными видами источников. IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья Итина, 1961 — Итина М.А. Раскопки могильника тазабагъябской культуры Кокча 3 // Материалы Хорезмской экспедиции. М.: Изд-во АН СССР, 1961. Вып. 5. С. 3–96. Мандельштам, 1968 — Мандельштам А.М. Памятники эпохи бронзы в Южном Таджикистане. М.: Изд-во АН СССР, 1968. 184 с. (МИА; № 145). Погребальный обряд…, 2015 — Погребальный обряд древнего населения Барнаульского Приобья: мате­ риалы из раскопок 2010–2011 гг. грунтового могильника Фирсово-XIV / Ю.Ф. Кирюшин и др.; науч. ред. В.И. Молодин. Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2015. 208 с. Сотникова, 2022 — Сотникова С.В. Миграции на востоке андроновского мира (по археологическим и ан- 185 тропологическим материалам) // УАВ. 2022. Т. 22. № 2. С. 227–242. Сотникова, 2023 — Сотникова С.В. О бисере из «белого металла» андроновского населения: к вопросу об истоках традиции // УАВ. 2023. Т. 23. № 2. С. 344–360. Тур, 2009 — Тур С.С. Одонтологическая характеристика населения андроновской культуры Алтая // Известия АлтГУ. 2009. № 4 (64). Т. 2. С. 228–235. Тур, 2011 — Тур С.С. Краниоскопическая характеристика носителей андроновской культуры Алтая // АЭАЕ. 2011. № 1 (45). С. 147–155. To the question about the type of paired burials of the Andronovo population of Altai Svetlana V. Sotnikova2 The article distinguishes two types of paired different gender burials facing each other. The first type is northern, steppe (cattle breeding). It is characterized by the burial of a man on his left side, and a woman on her right. This type was corresponded to single burials, where all individs, regardless of gender, were buried on the left side. The second type is southern (agricultural). It is characterized by the burial of a man on his right side, and a woman on her left. The same principle extended to single burials. In Altai, in Firsovo-XIV, the Andronovo burials ground belong to the second (southern) type. Keywords: Altai, Central Asia, Bronze Age, Andronovo culture, paired burials 2 Svetlana V. Sotnikova — Center for Archaeological Research, 29/1 Zvereva St., Nadym, 629730, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-4970-9160. 186 Ритуальные бронзы Саньсиндуя и масочные представления1 А.В. Варенов2 Аннотация. В статье рассмотрена бронзовая антропоморфная статуя в зооморфном головном уборе, который копирует голову фантастического животного из нижнего уровня «священного алтаря», также найденного в жертвенной яме JK2. Статуя может изображать Владыку Преисподней в его антропоморфной форме или быть свидетельством существования в Саньсиндуе ри­туала с обсуждаемым персонажем в качестве главного героя. Ключевые слова: Китай, бронзовый век, Саньсиндуй, жертвенные ямы, бронзолитейное искусство, ритуал, масочные представления https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.186-188 Антропоморфная статуя с зооморфным головным убором Саньсиндуй1—2культура эпохи бронзы, распространенная в последней четверти II тыс. до н.э. в окрестностях г. Чэнду, административного центра провинции Сычуань в КНР. Практически все известные до 2020 г. бронзовые изделия Саньсиндуя происходили из двух жертвенных ям JK1 и JK2, обнаруженных в 1986 г. на территории эпонимного городища. В статье даны описание технологии отливки одной из антропоморфных статуй, привязка ее к одному из выделенных нами ранее этапов эволюции бронзолитейного искусства Саньсиндуя и попытка раскрыть ее семантику. Сохранилась верхняя половина человеческой фигуры общей высотой 40,2 см (рис. 1, 1). На человека надета шапка в виде звериной головы. С обеих сторон головного убора под углом вверх вздымаются длинные уши животного, в центре деталь в виде слоновьего хобота. Ниже ушей по обеим сторонам головного убора — глаза животного. Прямоугольная в сечении морда вытянута вперед, вокруг устья две негативные линии, а с боков пас­ ти расположено по круглой розетке. Тело человеческой фигуры одето в запахнутый направо двубортный халат, дважды опоясанный по талии застегнутым спереди поясом. Спереди и сзади халат покрыт узорами в виде меандров, на обоих рукавах зооморфный узор. Ширина между локтя1 2 Исследование выполнено за счет гранта РНФ № 24-28-01554 («История открытия и изучения ритуальных бронз Саньсиндуя»). Андрей Васильевич Варенов — Новосибирский государственный университет, ул. Пирогова, д. 1, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2145-8611. ми человеческой фигуры — 18,4 см (Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 164–169). Технологические приемы, примененные при создании статуи с зооморфным головным убором, совпадают с приемами, использованными для отливки бронзовых масок типов A и C. В последнем случае предварительно отлитые элементы (уши) вставлялись в специальные прорези, сформированные в процессе отливки на лицах, и закреплялись там методом покровного литья (Варенов, Гирченко, 2013. С. 21). Похожие методы соединения предварительно отлитых деталей использованы и при создании бронзовых «деревьев духов» (Варенов, Гирченко, 2015. С. 18). Сходство технологии позволяет синхронизировать создание статуи из Саньсиндуя со II стадией эволюции бронзовых масок и бронзовых деревьев. К этому же времени относятся и III–IV стадии эволюции бронзовых сосудов Саньсиндуя (Варенов, Гирченко, 2014. С. 33–35). Интерпретация бронзовой статуи из Саньсиндуя Ранее мы наметили два возможных пути реконструкции мировоззрения древних на археологическом материале: 1) соотнесение сложной композиции с законченным мифологическим текстом; 2) интерпретация, исходящая из структуры самого изделия, а также мифологических и ритуальных аналогий из других культур (Варенов, Гирченко, 2009. С. 245–247). К сожалению, памятники китайской мифологии привлечь к интерпретационной работе оказалось невозможно, ввиду почти полного отсутствия таковых, т.е. свидетельств современных письменных источников о районе Сычуани конца II — начала I тыс. до н.э. (Познер, 1981. С. 208–209). Зооморфный головной убор бронзовой статуи представляет одно из существ саньсиндуйской мифологии (рис. 1, 3). У существа и головного IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья 187 Рис. 1. Бронзовая статуя Саньсиндуя и ее аналоги: 1 — статуя в зооморфном головном уборе; 2 — бронзовая голова типа С из жертвенной ямы JK1; 3 — зооморфное существо (нижний ярус «священного алтаря») (по: Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 29, 167, 233, рис. 17; 84; 129) Fig. 1. Bronze Statue from Sanxingdui and its Analogues: 1 — statue in a zoomorphic headdress; 2 — bronze head of С type from JK1 sacrificial pit; 3 — zoomorphic creature (lower tier of the "sacred altar") (after Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 29, 167, 233, рис. 17; 84; 129) убора имеются длинные, торчащие в стороны под углом уши, между которыми на лбу помещена деталь в виде закручивающегося на конце вперед рога или хобота и вытянутая морда с широко раскрытой беззубой пастью. По сторонам пасти в обоих случаях расположено по круглой розетке с вписанным в нее звездчатым символом, а ниже головы по бокам шеи — U-образные узоры. Продолговатые глаза с опущенными вниз закругленными углами также в обоих случаях идентичны. Скульптурное изображение фантастического существа является деталью «священного алтаря», который можно считать моделью мироздания, как его себе представляли саньсиндуйцы (Гирченко, Варенов, 2015. С. 215–216). Размещенное в его самом нижнем ярусе зооморфное существо, которое крупнее всех других фигур данной композиции, явно носило хтонический характер, изображая владыку подземного мира. Тогда статуя в зооморфном головном уборе представляет этого же владыку, но в его антропоморфной ипостаси. Данное изваяние может свидетельствовать и о наличии в Саньсиндуе ритуального масочного действа. 188 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Маски в Саньсиндуе В Саньсиндуе, в жертвенной яме JK2, встречено большое количество бронзовых масок, не предназначавшихся для живых людей и никак не связанных с головными уборами. Они использовались для оформления лицевых частей крупных антропоморфных статуй, смонтированных на деревянной основе (Варенов, Гирченко, 2013. С. 26). В жертвенной яме JK1, более ранней по времени, чем JK2, найдена всего одна такая маска, а лица бронзовых голов типа А (и особенно подтипа Аа), также использовавшихся для оформления антропоморфных статуй, еще вполне «человеческие», т.е. не закрыты масками (Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 23–25). Единственная голова типа С из той же жертвенной ямы JK1 показана с надетой на лицо маской. Отчетливо выступающие в виде своеобразных «крыльев» края маски особенно хорошо заметны при взгляде на это изделие сзади, «с затылка» (рис. 1, 2). У более поздних голов типа C из ямы JK2 маска (видимо, для удобства отливки) уже изображена как составляющая с лицом одно целое (Варенов, Гирченко, 2012. С. 18–19). Описанная выше трансформация оформления бронзовых голов типов A и C может свидетельствовать о начале использования масок в ходе практикуемых в Саньсиндуе ритуалов. Исходя из распространения изображений масок на бронзовых головах разных типов из жертвенной ямы JK2, Лю Ян постулировал широкое применение масок живыми людьми в проводимых саньсиндуйцами религиозных церемониях, посвященных почитанию духов предков (Liu Yang, 2000. P. 37–38). Ссылался Лю Ян и на использование маски устрашающего облика экзорцистом в древнекитайской церемонии изгнания злых духов (Liu Yang, 2002. P. 15). Варенов, Гирченко, 2009 — Варенов А В., Гирченко Е.А. Культовые бронзы Саньсиндуя и пути их семантической интерпретации // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2009. Т. XV. С. 246–251. Варенов, Гирченко, 2012 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые головы из жертвенных ям Саньсиндуя и реконструкция деталей интерьера древних храмов // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2012. Т. 11. Вып. 4: Востоковедение. С. 10–19. Варенов, Гирченко, 2013 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые маски, маскоиды и личины из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2013. Т. 12, вып. 4: Востоковедение. С. 19–30. Варенов, Гирченко, 2014 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые сосуды из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2014. Т. 13, вып. 4: Востоковедение. С. 26–39. Варенов, Гирченко, 2015 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые деревья из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2015. Т. 14, вып. 4: Востоковедение. С. 13–23. Гирченко, Варенов, 2015 — Гирченко Е.А., Варенов А.В. Бронзовые «священные алтари» и «святилища духов» из жертвенных ям Саньсиндуя // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2015. Т. XXI. С. 214–219. Познер, 1981 — Познер П.В. Царства Ба и Шу по материалам «Шуцзина», хроники «Чуньцю» и «Шицзи» Сыма Цяня // Этническая история народов Восточной и ЮгоВосточной Азии в древности и средние века / Редкол.: А.М. Крюков и др. М.: Наука, 1981. С. 208–223. Саньсиндуй цзисыкэн, 1999 — Саньсиндуй цзисыкэн [三 星堆祭祀坑] Жертвенные ямы Саньсиндуя. Пекин: Вэньу чубаньшэ, 1999. 628 с. (на кит. яз.) Liu Yang, 2000 — Liu Yang. Behind the Masks: Sanxingdui Bronzes and the Culture of the Ancient Shu Kingdom // Masks of Mystery: Ancient Chinese Bronzes from Sanxingdui. Sydney: Art Gallery of New South Wales, 2000. P. 23–44. Liu Yang, 2002 — Liu Yang. The False Face of an Ancient Society // Oriental Art. 2002. Vol. XLVIII. No. 3. P. 2–16. Ritual bronzes of Sanxingdui and mask performances3 Andrey V. Varenov4 The statue discussed depicts the upper part of a human figure in a zoomorphic headdress. The zoomorphic headdress on top of the head of a human figure copies the head of a fictional animal from the lowest level of the “sacred altar”, also found in the JK2 sacrificial pit. It may depict the Lord of the Underworld in his anthropomorphic form, or be the evidence of the existence of a ritual in Sanxingdui. Keywords: China, Bronze Age, Sanxingdui, sacrificial pits, bronze casting, ritual, mask performances 3 4 This study was funded by the Russian Scientific Foundation (RSF), project No. 24-28-01554. Andrey V. Varenov — Novosibirsk State University, 1 Pirogov St., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2145-8611. 189 «Священные алтари» ритуальных бронз Саньсиндуя как «модели мира» древнего царства Шу1 А.В. Варенов2 Аннотация. «Священный алтарь» мог являться моделью системы мироздания с трех/пятичастным делением по вертикали и четырехчастным по горизонтали. Нижний мир представлен в двух слоях хтоническим зооморфным существом и попирающими его четырьмя духами-хранителями. Средний мир — уровень четырех «мировых» гор. Верхний мир, как и нижний, двухслоен: «небесный чертог» с коленопреклоненными антропоморфными фигурами и витающие над «чертогом» небесные духи или божества. Ключевые слова: Китай, бронзовый век, Саньсиндуй, «священные алтари», модели мира https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.189-192 Саньсиндуй1—2культура эпохи бронзы, распространенная в последней четверти II тыс. до н.э. в окрестностях г. Чэнду, административного центра провинции Сычуань в КНР. Яркую самобытность ей придает наличие крупной бронзовой скульптуры, в том числе деревьев, антропоморфных голов, масок и маскоидов, найденных в 1986 г. в двух жертвенных ямах JK1 и JK2 на территории эпонимного городища, которое китайские археологи считают столицей упоминаемого в летописях древнего царства Шу (Сыма Цянь, 1972. С. 185). Приоритетное внимание китайские и зарубежные исследователи, включая автора данной статьи, уделяли бронзовым антропоморфным изваяниям и «деревьям духов» — своеобразной «визитной карточке» культуры Саньсиндуй (Варенов, Гирченко, 2012; 2013; 2015). Между тем, малые формы культовых бронз оставались «в тени», хотя именно они могли многое дать для реконструкции некоторых сторон духовной жизни древних обитателей Саньсиндуя. Наиболее информативны в этом плане не отдельно взятые фигуры, а их композиции, которые китайские археологи называют «священными алтарями» или «алтарями духов» (Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 227–235). «Священный алтарь» (образец К2(3):296) из жертвенной ямы JK2 сильно поврежден огнем, но ос1 2 Исследование выполнено за счет гранта РНФ № 24-28-01554 («История открытия и изучения ритуальных бронз Саньсиндуя»). Андрей Васильевич Варенов — Новосибирский государственный университет, ул. Пирогова, д. 1, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2145-8611. новные принципы его конструкции можно распознать. Он состоит из четырех частей: подставки с изображением животного, подставки со стоящими людьми, подставки в форме гор и венчает все шкатулка в виде строения (рис. 1). Самая нижняя часть состоит из полого внутри существа, с большой головой, широко открытым плоским ртом, прямыми ушами, единственным рогом, длинным хвостом и крыльями. На них и опирается круглое основание следующего яруса с четырьмя стоящими фигурами, одетыми в двубортные халаты с короткими рукавами, перевязанные двойным поясом. Головы фигур увенчаны шапками с V-образным вырезом, из середины которого поднимаются плоские антропоморфные личины в причудливых головных уборах. Следующий уровень представлен фигурами в виде четырех гор. На вершины «гор» опирается квадратная шкатулка в форме строения — «небесного чертога». Вдоль каждой из его стен расположены (в ряд по пять) коленопреклоненные антропоморфные фигуры, по углам крыши — хищные птицы, а на фронтонах — изображения человека-птицы. Сохранившаяся высота — 53,3 см. Что касается интерпретационных возможностей культовых бронз из Саньсиндуя, то нам уже приходилось писать, что «священный алтарь» (или «алтарь духов») может являться моделью системы мироздания с трех/пятичастным делением по вертикали и четырехчастным по горизонтали, где нижний мир представлен в двух слоях хтоническим зооморфным существом, возможно, олицетворяющим первобытный хаос и попирающими его четырьмя духами-хранителями, скорее всего, соотносимыми с четырьмя сторонами света (аналог локапал в индуизме) (см.: Варенов, Гирченко, 2009. С. 249–251). После возобновления раскопок 190 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Рис. 1. Бронзовый «священный алтарь» из второй жертвенной ямы Саньсиндуя (по: Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 233, рис. 129) Fig. 1. Bronze "sacred altar" from the second sacrificial pit of Sanxingdui (after Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. C. 233, рис. 129) IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья в Саньсиндуе осенью 2020 г. были открыты шесть новых жертвенных ям, получивших индексы JK3– JK8. Полной научной публикации находок из них пока нет, но уже сейчас известно, что в JK3 и в JK8 обнаружены по два бронзовых зооморфных су­ щества, однотипных со встреченным на нижнем уровне алтаря из ямы JK2 (Варенов, 2024. С. 49–52, рис. 5). Средний мир, мир людей — уровень покоящихся на головах «хранителей» четырех гор, скорее всего «мировых». Верхний мир в рассматриваемой модели, как и нижний, двухслоен. Это опирающийся на вершины гор «небесный чертог» с коленопреклоненными антропоморфными фигурами, возможно, изображающими «духов предков» живых саньсиндуйцев (аналог скандинавской Вальхаллы) и витающие над «чертогом» орнитоморфные небесные духи или божества. О почитании духов предков свидетельствуют синхронные Саньсиндую шанские надписи на гадательных костях из Аньяна. Мы уже высказывали мнение, что бронзовые маски и головы из жертвенных ям Саньсиндуя как раз и могли изображать духов предков саньсиндуйцев, являясь частью интерьера их древних храмов, а именно быть бронзовыми деталями деревянных антропоморфных скульптур (см.: Варенов, Гирченко, 2012. С. 18–19; 2013. С. 28–29). Известно, что храмы, как правило, создаются как более или менее точное земное отражение (модель) небесного мира, как его себе представляют их создатели. Значит, справедлива будет и обратная зависимость. Бронзовый «небесный чертог» позволяет реконструировать возможный внешний вид саньсиндуйских храмов: квадратные (или прямоугольные) строения под четырехскатной кровлей, с крупными антропоморфными скульптурами, расположенными рядами вдоль стен, лицевой частью наружу. Фигурка человека-птицы на фронтоне «небесного чертога», помещенного в верхней части «священного алтаря» из Саньсиндуя, помогла понять, как именно применялись крупные плоские бронзовые маскоиды, целая серия которых найдена в JK2. Они дополняли в качестве накладных деталей резные или живописные изображения такого же птицечеловека на стенах реального храма, остатки которого захоронены во второй жертвенной яме (Варенов, Гирченко, 2013. С. 24–26, 29–30). По «священным алтарям» из шести новых жертвенных ям в печати появляются лишь предварительные сообщения, например, об алтаре из жертвенной ямы JK8 (Комиссаров и др., 2021. С. 471– 191 472, рис. 2, 1; 2022. С. 564–566, рис. 1, 1). Стоит отметить, что «священные алтари» отсутствуют в более ранней жертвенной яме JK1. Зато в JK1 встречен иной вариант «модели мира» с трехчастным вертикальным делением, представленный импортным (или изготовленным по привозным образцам) бронзовым сосудом цзунь с рельефными изображениями драконов и тигров, маркировавших, соответственно, верхний и средний (земной) слои мироздания (Варенов, Гирченко, 2014. С. 27, 29). Варенов, 2024 — Варенов А.В. Образ «Владыки Преисподней» в ритуальных бронзах Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2024. Т. 23. № 10: Востоковедение. С. 43–57. Варенов, Гирченко, 2009 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Культовые бронзы Саньсиндуя и пути их семантической интерпретации // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Ново­ сибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2009. Т. XV. С. 246–251. Варенов, Гирченко, 2012 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые головы из жертвенных ям Саньсиндуя и реконструкция деталей интерьера древних храмов // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2012. Т. 11; вып. 4: Востоковедение. С. 10–19. Варенов, Гирченко, 2013 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые маски, маскоиды и личины из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2013. Т. 12; вып. 4: Востоковедение. С. 19–30. Варенов, Гирченко, 2014 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые сосуды из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2014. Т. 13; вып. 4: Востоковедение. С. 26–39. Варенов, Гирченко, 2015 — Варенов А.В., Гирченко Е.А. Бронзовые деревья из жертвенных ям Саньсиндуя // Вестник НГУ. Серия: История, филология. 2015. Т. 14; вып. 4: Востоковедение. С. 13–23. Комиссаров и др., 2021 — Комиссаров С.А., Гирченко Е.А., Соловьев А.И. Новейшие данные по культуре Саньсиндуй // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2021. Т. XXVII. С. 468–474. Комиссаров и др., 2022 — Комиссаров С.А., Соловьев А.И., Гирченко Е.А. Жертвенники культуры Саньсиндуй (по материалам раскопок 2021–2022 годов) // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2022. Т. XXVIII. С. 563–569. Саньсиндуй цзисыкэн, 1999 — Саньсиндуй цзисыкэн [三 星堆祭祀坑]. Жертвенные ямы Саньсиндуя. Пекин: Вэньу чубаньшэ, 1999. 628 с. (на кит. яз.) Сыма Цянь, 1972 — Сыма Цянь. Исторические записки («Ши цзи») / Пер. с кит. и коммент. Р.В. Вяткина и В.С. Таскина; вступ. ст. М.В. Крюкова. М.: Наука, 1972. Т. 1. 440 с. (Памятники письменности Востока). 192 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии “Sacred Altars” of Sanxingdui Ritual Bronzes as “Models of the World” of the Ancient Shu Kingdom3 Andrey V. Varenov4 The “Sacred Altar” could be the model of the World with three/five partite vertical and four partite horizontal divisions, the Underworld being represented in two layers by chthonic zoomorphic creature and trampling him four guardian-spirits. The Middle World is the level of the four World Mountains. The Upper World, like the Underworld is two-leveled: “heaven chamber” with kneeling anthropomorphic figures and sky spirits or gods flying over the “heaven chamber”. Keywords: China, Bronze Age, Sanxingdui, “sacred altars”, models of the World 3 4 This study was funded by the Russian Scientific Foundation (RSF), project No. 24-28-01554. Andrey V. Varenov — Novosibirsk State University, 1 Pirogov St., Novosibirsk, 630090, Russian Federation; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2145-8611. 193 Бронзовая статуя из Саньсиндуя и ее сибирская деревянная «родственница»1 А.В. Варенов2 Аннотация. В статье рассмотрена крупная бронзовая антропоморфная статуя, найденная в жертвенной яме JK2 на памятнике Саньсиндуй в провинции Сычуань (КНР). Бронзовой статуе стоящего на постаменте человека предшествовала деревянная антропоморфная скульптура с накладными бронзовыми деталями. Еще раньше могла существовать деревянная скульптура. Ключевые слова: Китай, бронзовый век, Саньсиндуй, антропоморфная статуя, бронзолитейное искусство https://doi.org/10.31600/978-5-6052467-5-6.193-195 Саньсиндуй1—2культура эпохи бронзы, распространенная в последней четверти II тыс. до н.э. в окрестностях г. Чэнду, административного центра провинции Сычуань в КНР. Практически все известные до 2020 г. бронзовые изделия Саньсиндуя происходили из двух жертвенных ям JK1 и JK2, обнаруженных на территории эпонимного городища в 1986 г., которое китайские исследователи называют столицей упоминаемого в летописях древнего царства Шу (Сыма Цянь, 1972. С. 185). Из числа находок в жертвенных ямах, которые мы считаем намеренно захороненным инвентарем двух последовательно существовавших и уничтоженных храмов, наибольшее внимание всегда привлекала стоящая на постаменте крупная бронзовая статуя. Скульптура общей высотой 260,8 см (образцы К2(2):149 и К2(2):150) представляет собой стоящего на постаменте человека (Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. С. 162–164). Тело человека тощее и длинное, руки согнуты в локтях, кисти будто что-то держат, левая — сбоку от груди, в районе подмышки, правая — поднята вверх к подбородку (рис. 1, 3). Овал лица статуи удлиненный, глаза большие с густыми бровями, нос прямой, рот плотно сжатый, в мочках оттопыренных ушей имеется по сквозному отверстию (рис. 1, 1). 1 2 Исследование выполнено за счет гранта РНФ № 24-28-01554 («История открытия и изучения ритуальных бронз Саньсиндуя»). Андрей Васильевич Варенов — Новосибирский государственный университет, ул. Пирогова, д. 1, Новосибирск, 630090, Российская Федерация; e-mail:

; ORCID: 0000-0003-2145-8611. Бронзовые антропоморфные статуи в жертвенной яме JK2 представлены единичными экземплярами, а в жертвенной яме JK1 статуй вообще нет, что ограничивает возможности разработки их типологии и создания относительной хронологии. Однако тождество использованных при отливке антропоморфных статуй технологических приемов с методами создания некоторых типов больших бронзовых масок и «деревьев духов» позволяет их синхронизировать, и тем самым привязать статуи к разработанной нами ранее относительной хронологии бронзовых масок и деревьев (см.: Варенов, Гирченко, 2013. С. 27–29; 2015. С. 18–20). Технологические приемы, примененные при создании статуи стоящего на пьедестале человека, совпадают с приемами, использованными для отливки бронзовых масок типов A и C. В последнем случае предварительно отлитые элементы (уши) вставлялись в специальные прорези, сформированные в процессе отливки на лицах, и закреплялись там методом покровного литья (Варенов, Гирченко, 2013. С. 21). Похожие методы соединения предварительно отлитых деталей использованы и при создании бронзовых «деревьев духов». Обращает на себя внимание сходство загнутых вверх концов составленных из двух симметричных половинок «слоновьих хоботов» ножек постамента стоящей статуи и точно так же загнутых вверх концов составленных из двух симметричных деталей «корней» (т.е., тех же ножек) деревьев № 1 и № 2 (Варенов, Гирченко, 2015. С. 15). Сходство технологии позволяет синхронизировать создание статуи из Саньсиндуя со II стадией эволюции бронзовых масок и бронзовых деревьев. К этому же времени относятся и III–IV стадии эволюции бронзовых сосудов Саньсиндуя (Варенов, Гирченко, 2014. С. 33–35). 194 Проблемы археологии и этноистории Восточной Европы, Сибири и Северо-Восточной Азии Рис. 1. Большая бронзовая статуя, бронзовая голова типа Bb и деревянный эвенкийский идол чичипкан: 1, 3 — большая бронзовая статуя стоящего на пьедестале человека; 2 — бронзовая голова типа Bb; 4 — совмещение контуров стоящей на пьедестале статуи и чичипкана; 5 — деревянный идол чичипкан в окружении четырех оберегов ментая (1–3 — по: Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. Рис. 82; 95; 4 — коллаж А.В. Варенова; 5 — по: Мазин, 1984. С. 33, рис. 20) Fig. 1. Big bronze statue, bronze head of Bb type and wooden Evenk idol Chichipkan: 1, 3 — big bronze statue of a man standing on the pedestal; 2 — bronze head of Bb type; 4 — combination of outlines of the statue standing on the pedestal and Chichipkan; 5 — wooden Evenk idol Chichipkan surrounded with four Mentaiya guardians (1–3 — after Саньсиндуй цзисыкэн, 1999. Рис. 82; 95; 4 — collage by Andrey V. Varenov; 5 — after Мазин, 1984. С. 33, рис. 20) Принадлежность стоящей на постаменте статуи ко II этапу развития бронзолитейного искусства Саньсиндуя позволяет поставить вопрос о ее предшественнице. На наш взгляд, по аналогии с относящимся к I этапу деревом № 3, таковой могла быть деревянная статуя с накладными бронзовыми элементами. Подобная техника создания скульптур широко распространена в разные эпохи во многих странах мира. Например, древнегрече- ские статуи Зевса Громовержца и Афины Паллады авторства Фидия были деревянными, с накладками из слоновой кости (для открытых частей тела) и золота (для одежды). Известно, что установленный в 980 г. князем Владимиром Святославичем на холме в Киеве во главе языческого пантеона идол Перуна был деревянным, с серебряной головой и золотыми усами (видимо, не монолитными, а накладными). IV. Проблемы археологии и этноистории Евразии: от эпохи бронзы до Средневековья Деталью деревянной статуи-предшественницы в Саньсиндуе, скорее всего, являлась бронзовая голова типа Bb, найденная в жертвенной яме JK2 (Варенов, Гирченко, 2012. С. 15–16). От бронзовых голов иных типов ее отличает цилиндрический головной убор с обломанным верхом, украшенный «полыми» прямоугольниками, аналогичный нижней части шапки стоящей статуи. Голова типа Bb примерно такого же размера, как и большинство других бронзовых голов, но меньше головы стоящей на постаменте бронзовой статуи (рис. 1, 2). Еще более ранним элементом типологического ряда могла быть деревянная статуя без бронзовых деталей, не дошедшая до наших дней. Как она примерно выглядела, позволяет представить современное изображение идола чичипкан из Эвенкии, охранявшего от дурного глаза и недоброжелательных злых духов (рис. 1, 5). Вот как описывал А.И. Мазин его изготовление: «Брали бревно лиственницы или сосны длиной 3 м, диаметром 15–20 см, на одном конце вырезали человеческое лицо. В метре от "лица" бревно перетягивали прутьями или ровдужным ремнем, с другой стороны его раскалывали надвое и расщепленные концы разводили на 70– 80 см. Чтобы они не сходились, между ними ставили распорку. Таким образом получалось подобие ног» (Мазин, 1984. С. 30–31). Высота и диаметр идола чичипкан соответствуют основным размерам стоящей статуи из JK2 (вместе с постаментом), а совпадение их контуров свидетельствует, что изваяние из Саньсиндуя сохранило при изготовлении в бронзе не только основные размеры, но и пропорции деревянного прототипа, отличающиеся от пропорций тела живого человека (рис. 1, 4). «Необычные» черты, которые так удивляют в лицах саньсиндуйских 195 статуй: крупные выпуклые ребристые глаза, прямые носы, широкие брови, плотно сжатые рты, — являются результатом изготовления в металле изображений, первоначально сделанных в иной технике, а именно — методом резьбы по дереву. Поскольку создание деревянных статуй, подобных этнографическому эвенкийскому чичипкану, не требовало каких-то специальных навыков или сложных инструментов, их можно смело считать местной сычуаньской спецификой, и не искать исто